Выбрать страницу

 АРТУР КОНАН ДОЙЛ

 АЛОЕ КОЛЬЦО

 

     I

     — По-моему,  миссис  Уоррен,  у  вас нет серьезных причин беспокоиться, — сказал Шерлок Холмс, — а мне,  человеку,  чье время  в  какой-то  степени ценно, нет смысла ввязываться в эту историю. Право же, у меня достаточно других занятий.  -  И  он снова  взялся  за  свой  огромный альбом с газетными вырезками, намереваясь вклеить в него и вписать в указатель какие-то новые материалы.

     Но миссис Уоррен, упрямая и лукавая, как  всякая  женщина, твердо стояла на своем.

     — В  прошлом  году вы распутали дело одного моего жильца, — сказала она. — Мистера Фэрдела Хоббса.

     — О да, пустяковое дело.

     — Но он, не переставая,  говорил  об  этом  -  про  вашу доброту, сэр, про то, как вы сумели раскрыть тайну. Я вспомнила его  слова  теперь,  когда  сама  брожу  в  потемках и окружена тайной. Я уверена, вы найдете время, если только захотите.

     Холмс   поддавался   на   лесть   и,   надо   отдать   ему справедливость, был человеком отзывчивым. Эти две силы побудили его, вздохнув, безропотно положить на место кисточку для клея и отодвинуться от стола вместе со своим креслом.

     — Ну   что   ж,  миссис  Уоррен,  рассказывайте.  Вам  не помешает, если я закурю? Спасибо. Уотсон, — спички!  Насколько я  понимаю,  вы обеспокоены тем, что ваш новый жилец не выходит из своих комнат и вы никогда его не  видите?  Простите,  миссис Уоррен,  но будь я вашим постояльцем, вы частенько не видели бы меня неделями.

     — Вы правы, сэр, только тут совсем другое.  Мне  страшно, мистер  Холмс.  Я  не  сплю по ночам от страха. Слушать, как он ходит там взад и вперед, с раннего утра и до позднего вечера, и никогда его не  видеть  -  такого  мне  не  вынести.  Мой  муж нервничает,  как  и  я,  но  он весь день на службе, а мне куда деваться? Почему он прячется? Что он натворил? Кроме  служанки, я одна с ним в доме, и мои нервы больше не выдерживают.

     Холмс  наклонился  к  женщине  и  положил ей на плечо свои длинные, тонкие пальцы. Он, когда хотел, проявлял  чуть  ли  не гипнотическую  способность  успокаивать. Взгляд женщины утратил выражение  испуга,  а  черты  ее  взбудораженного  лица  обрели присущую им обыденность. Она села в указанное Холмсом кресло.

     — Если   я  берусь  распутать  загадку,  я  должен  знать мельчайшие подробности, — сказал он. — Соберитесь с  мыслями. Самая незначительная деталь может оказаться самой существенной. Вы  говорите,  этот человек явился десять дней назад и заплатил вам за квартиру и стол вперед за две недели?

     — Он спросил, какие будут мои условия, сэр. Я ответила — пятьдесят шиллингов в неделю. На верхнем этаже у меня небольшая гостиная и спальня — обособленная квартирка.

     — Дальше?

     — Он сказал: «Я буду платить вам  вдвое  больше  -  пять фунтов в неделю, если вы согласитесь на мои условия». Я женщина небогатая, сэр, мистер Уоррен зарабатывает мало, и такие деньги для  меня  большое  подспорье.  Он тут же достал десятифунтовый кредитный билет. «Вы будете  получать  столько  же  каждые  две недели  в  течение долгого времени, если согласитесь, — сказал он, — а нет — так я с вами никаких дел больше не имею».

     — И какие же он поставил условия?

     — Так вот, сэр, он хотел  иметь  ключ  от  дома.  В  этом ничего  удивительного  нет.  Жильцы  нередко имеют свой ключ. А также, чтоб его предоставили самому себе,  и  никогда,  ни  при каких обстоятельствах не тревожили.

     — Но ведь и в этом нет ничего особенного.

     — Так-то оно так, сэр, да надо меру знать. А тут какая уж мера.  Он  у  нас  десять  дней,  и  ни я, ни мистер Уоррен, ни служанка ни разу его не видели. Мы слышим, как он там  ходит  и ходит  -  ночью,  утром,  днем, но из дому он выходил только в первый вечер.

     — О, значит, в первый вечер он выходил?

     — Да, сэр, и вернулся очень поздно — мы  все  уже  легли спать.  Он предупредил, что придет поздно, и просил не запирать дверь на задвижку. Я слышала, как он  поднимался  по  лестнице, это было уже после полуночи.

     — А как насчет еды?

     — Он  особо  наказал,  чтоб  еду  ставили  на стул за его дверью после того, как он  позвонит.  Когда  поест,  он  звонит опять,  и  мы  забираем поднос с того же стула. А если ему надо что-нибудь еще, он оставляет клочок бумаги, на котором написано печатными буквами.

     — Печатными буквами?

     — Да, сэр, карандашом. Только одно слово и ничего больше. Я принесла вам показать, вот: МЫЛО.  А  вот  еще:  СПИЧКА.  Эту записку  -  «ДЕЙЛИ  ГАЗЕТТ»  -  он  положил  в первое утро. Я оставляю  ему  эту  газету  на  стуле  каждое  утро  вместе   с завтраком.

     — Вот  как!  -  сказал Холмс, с любопытством разглядывая клочки  бумаги,  протянутые   ему   миссис   Уоррен.   -   Это действительно  не  совсем обычно. Желание отгородиться от людей мне понятно, но зачем печатные буквы? Писать печатными  буквами - утомительное  занятие. Почему он не пишет просто? Как вы это объясните, Уотсон?

     — Он хочет скрыть свой почерк?

     — Но зачем? Что ему  до  того,  если  квартирная  хозяйка получит  бумажку,  написанную  его  рукой? Впрочем, может, вы и правы... Ну, а почему такие лаконичные записки?

     — Понятия не имею.

     — Это открывает перед  нами  интересные  возможности  для умозаключений.  Написано  плохо  отточенным,  фиолетового света карандашом  весьма  обычного  образца.  Обратите  внимание,   у записки  оборвали  уголок  после того, как она была напечатана, недостает  кусочка  буквы  «м»  в  слове  «мыло».  Наводит   на размышления, Уотсон, а?

     — Он чего-то опасается?

     — Безусловно.  На  бумажке,  по-видимому,  остался  след, отпечаток пальца или что-нибудь  еще,  по  чему  его  могли  бы опознать.  Так  вы  говорите,  миссис Уоррен,  что  человек этот среднего роста, брюнет и носит бороду. А сколько ему лет?

     — Молодой, сэр, не больше тридцати.

     — На что вы еще обратили внимание?

     — Он правильно говорил  по-английски,  сэр,  и  все-таки, судя по произношению, я подумала, что он иностранец.

     — И он был хорошо одет?

     — Очень  хорошо, сэр, настоящий джентльмен. Черный костюм — ничего такого, что бросалось бы в глаза.

     — Он не назвался?

     — Нет, сэр.

     — Не получал писем, и никто не навещал его?

     — Нет.

     — Но вы или служанка, разумеется, входите по утрам в  его

комнату?

     — Нет, сэр, он сам себя обслуживает.

     — Неужели!  Поистине  удивительно. Ну, а какой у него был багаж?

     — Один большой коричневый чемодан — и только.

     — М-да, не сказал бы, что у  нас  много  данных.  Так  вы говорите, что из комнаты ничего не выносили, совсем ничего?

     Миссис  Уоррен извлекла из сумочки конверт и вытряхнула из него на стол две использованные спички и окурок сигареты,

     — Это было нынче утром на подносе. Я  принесла,  так  как слышала, что даже из мелочей вы умеете делать серьезные выводы.

     Холмс пожал плечами.

     — Из   этого   никаких  серьезных  выводов  не  сделаешь. Спичками, разумеется, зажигали  сигареты,  судя  по  тому,  что обгорел  только  кончик.  Когда  зажигают  сигару  или  трубку, сгорает  половина  спички.  Э,  а  вот   окурок   действительно представляет  интерес.  Вы  говорите, у этого джентльмена усы и борода?

     — Да, сэр.

     — Тогда не понимаю. Эту сигарету,  по-моему,  мог  курить только  гладко  выбритый  человек. Ведь даже ваши скромные усы, Уотсон, нельзя было бы не опалить.

     — Мундштук? — предположил я.

     — Ни в коем случае: примят кончик. А может быть, у вас  в доме живут два человека, миссис Уоррен?

     — Нет,  сэр.  Он ест так мало, что я порой удивляюсь, как одному-то хватает.

     — Что ж, придется ждать еще материала. В конце концов вам не на что  жаловаться.  Квартирную  плату  вы  получили,  и  он спокойный жилец, хотя, безусловно, не совсем обычный. Он хорошо вам   платит,   а   если   предпочитает  не  показываться,  то, собственно, вас это не касается. У нас нет причин нарушать  его уединение,  пока  нет  оснований полагать, что он скрывается от закона. Я берусь за это дело и буду о  нем  помнить.  Сообщите, если  произойдет что-либо новое, и рассчитывайте на мою помощь, если она понадобится.

     — В  этом  деле,  несомненно,  есть  кой-какие   занятные особенности, Уотсон, — сказал он после того, как миссис Уоррен ушла.  -  Оно  может  оказаться  пустяковым — допустим, жилец просто оригинал; возможно, однако, что оно  гораздо  серьезнее, чем  выглядит  поначалу.  Прежде всего приходит в голову, что в комнатах миссис Уоррен живет вовсе не тот человек,  который  их снимал.

     — Почему вы так думаете?

     — На  такую  мысль наводит окурок, и потом, разве не было установлено, что жилец выходил один раз и в тот  же  день,  как снял  квартиру?  Он  — или кто-то другой — возвратился, когда никто  в  доме  не  мог  его  видеть.   У   нас   нет   никаких доказательств,  что  вернувшийся  — тот самый человек, который уходил. Далее,  человек,  снявший  комнаты,  правильно  говорил по-английски. Этот же пишет печатными буквами и «спичка» вместо "спичкл".  По-видимому,  он нашел слово в словаре, ведь словарь дает существительное только в  единственном  числе.  Краткость, возможно,  ему  нужна, чтобы скрыть незнание английского языка.

Да, Уотсон, у нас достаточно  оснований  подозревать,  что  тут произошла замена.

     — Но с какой целью?

     — Наша  задача  в том и заключается, чтобы это разгадать. Один очевидный путь к разгадке у  нас,  пожалуй,  есть.  -  Он достал  свой  огромный  альбом,  куда  изо  дня в день вклеивал вырезанные из лондонских газет объявления о розыске  пропавших, о  месте встреч и тому подобное. — Боже мой! — воскликнул он, листая страницы. — Какая разноголосица стонов, криков,  нытья! Какой  короб  необычайных  происшествий! А ведь именно из этого короба человек, изучающий необычное, может выудить самые ценные сведения! Жилец миссис Уоррен уединился, и ему не шлют писем из опасения, что раскроется тайна, которую  так  хотят  сохранить.

Каким  же  путем  сообщать ему о том, что происходит за стенами дома? Разумеется, через газеты.  По-видимому,  другого  способа нет,  и,  по  счастью  для нас, мы можем ограничиться изучением одной газеты.

     Вот вырезки из «Дейли газетт»  за  последние  две  недели. «Дама  в  черном  боа  в  Конькобежном  Клубе  Принса»  -  это пропустим. «Неужели Джимми разобьет сердце своей матери!» -  и это  вряд  ли  имеет к нам отношение: «Если женщина, потерявшая сознание в Брикстонском омнибусе...» — меня она не интересует. "Душа моя тоскует по тебе..." — нытье, Уотсон, самое настоящее нытье! А вот это подходит больше.  Слушайте:  «Терпение.  Найду какой-нибудь  верный способ общаться. А пока этот столбец. Дж.»

Напечатано через два дня после  того,  как  жилец  поселился  у миссис  Уоррен. Вполне годится, верно? Таинственный незнакомец, возможно,  читает  по-английски,  хотя  и  не   умеет   писать. Попытаемся  снова  напасть  на этот след. Ну вот, так и есть - три дня спустя. «Дело идет на  лад.  Терпение  и  благоразумие. Тучи  рассеются. Дж.» Потом — ничего целую неделю. А вот нечто более определенное. «Путь расчищается. Если  найду  возможность сообщить,  помни  условленный код — один А, два Б и так далее.

Узнаешь вскорости.  Дж.»  Напечатано  во  вчерашней  газете,  в сегодняшней  -  ничего.  Все  это  весьма  подходит к случаю с жильцом миссис Уоррен. Ждать недолго,  Уотсон,  я  уверен,  что положение прояснится.

     Мой  друг  оказался  прав.  Утром  я застал его стоящим на коврике  перед  камином,  спиной  к  огню,  с  улыбкой  полного удовлетворения на лице.

     — Ну,  что  вы теперь скажете, Уотсон! — воскликнул он и взял со стола газету. «Высокий красный дом с  белыми  каменными карнизами.  Четвертый  этаж. Второе окно слева. Когда стемнеет. Дж.» Это уже вполне определенно. После  завтрака  мы,  пожалуй, произведем   небольшую  разведку  в  окрестностях  дома  миссис Уоррен... А-а, миссис Уоррен! Какие у вас новости?

     Стремительность, с какой наша клиентка влетела в  комнату, говорила о том, что произошло что-то очень важное.

     — С  меня хватит, мистер Холмс! — вскричала она. — Надо сообщить в полицию! Пусть укладывает чемодан и убирается. Я  бы сразу поднялась к нему и так ему и сказала бы, да подумала, что сперва  надо  посоветоваться с вами. Но терпение мое кончилось, уж если дошло до того, что избили моего старика...

     — Избили мистера Уоррена?

     — Ну, во всяком случае, обошлись с ним по-свински.

     — Но кто с ним обошелся по-свински?

     — Вот это мы и хотим узнать! Случилось это  нынче  утром, сэр. Мистер Уоррен работает табельщиком у Мортона и Вейлайта на Тоттенхем-Корт-роуд.  Уходит  он  из  дому около семи. Так вот, нынче утром, не прошел он и десяти  шагов  по  улице,  как  его нагнали  двое,  накинули  на  голову  пальто  и  сунули  в кэб, стоявший у обочины. Целый час они возили  его,  потом  отворили дверь  и  вышвырнули. Он лежал на мостовой, обезумев от страха, и, конечно, ему было не до того, куда  девался  кэб.  Когда  он встал,  то  увидел,  что  находится  на Хэмстед-Хит. Он приехал домой в омнибусе и теперь лежит на кушетке, а я сразу помчалась сюда рассказать, что произошло.

     — Чрезвычайно интересно, — сказал Холмс. -  Не  заметил ли он, как выглядели эти люди, не слышал ли, о чем говорили?

     — Нет,  он  совсем обалдел. Знает только, что подняла его будто нечистая сила и будто нечистая сила  бросила  наземь.  Их было не меньше, чем двое, а может, и трое.

     — И вы связываете нападение на вашего мужа с жильцом?

     — А  как  же!  Мы живем здесь пятнадцать лет, и подобного никогда не случалось. Больше я не желаю терпеть. Деньги -  это еще не все в жизни. Я сегодня же выставлю его из своего дома.

     — Подождите  немного,  миссис  Уоррен.  Не делайте ничего наспех. Боюсь, что случай куда более серьезен, чем  кажется  на первый  взгляд.  Теперь ясно, что вашему жильцу грозит какая-то опасность. Столь же ясно, что в туманном утреннем свете  враги, подстерегавшие  его  у  двери,  приняли  за  него  вашего мужа. Обнаружив свою ошибку, они его отпустили. Мы можем лишь гадать, как бы они поступили, если бы не ошиблись.

     — Ну, а мне что делать, мистер Холмс?

     — Мне было  бы  весьма  любопытно  посмотреть  на  вашего жильца, миссис Уоррен.

     — Ума  не  приложу,  как  это  устроить, если не взломать дверь. Когда я оставляю  поднос  и  спускаюсь  по  лестнице,  я всегда слышу, как он ее отпирает.

     — Ему  приходится  уносить поднос в комнату. Разве нельзя где-нибудь спрятаться и последить за ним?

     Хозяйка задумалась.

     — Верно, сэр, Напротив есть чулан. Я могла  бы  поставить туда зеркало, и если вы скроетесь за дверью...

     — Великолепно!  -  воскликнул  Холмс.  — А когда у него второй завтрак?

     — Около часа, сэр.

     — Значит, мы с доктором Уотсоном придем к  тому  времени.

Всего вам хорошего, миссис Уоррен.

     В  половине  первого  мы  были уже у дома миссис Уоррен — высокого, узкого, желтого кирпичного дома  на  Грейт-Орм-стрит, неширокой  улочке к северо-востоку от Британского музея. Он был расположен поблизости от угла, и  из  него  открывался  вид  на Хау-стрит  с  ее более солидными строениями. Посмеиваясь, Холмс указал на одно из них — большой многоквартирный дом,  стоявший несколько  впереди  других,  из  тех,  что  невольно привлекают внимание.

     — Вот оно, Уотсон! Высокий красный дом с белыми каменными карнизами. А вот и окно, откуда будут подавать  сигналы.  Место известно,  известен  и  код; наша задача не окажется трудной. В том окне объявление: «Сдается внаем».  Следовательно,  квартира пуста  и сообщник может ею пользоваться... Ну, как дела, миссис Уоррен?

     — Я все для  вас  подготовила.  Оставьте  башмаки  внизу, поднимайтесь, и я впущу вас в чулан.

     Она   все   устроила   очень   удобно.  Зеркало  было  так поставлено, что, сидя в темноте, мы ясно видели дверь напротив.

Только мы уселись и миссис Уоррен нас покинула, как  отдаленное звяканье  возвестило,  что  таинственный сосед позвонил. Вскоре явилась хозяйка, поставила поднос на стул возле запертой  двери и,  тяжело  ступая,  удалилась.  Скрючившись  в уголке за нашей дверью, мы устремили взгляд на зеркало. Замерли  шаги  хозяйки, тут  же  щелкнул  ключ, повернулась дверная ручка, и две тонких руки взяли со стула поднос. Через минуту его  быстро  поставили на  место, и передо мною мелькнуло прекрасное смуглое личико, с ужасом глядевшее на чуть приоткрытую дверь чулана. Потом  дверь в  комнату  захлопнулась,  ключ в замке повернулся снова, и все стихло. Холмс дернул меня за рукав, и мы, крадучись, спустились по лестнице.

    — Вечером  я  приду  опять,  -   сказал   он   выжидающе смотревшей  на  него  хозяйке.  -  По-моему, Уотсон, нам лучше обсудить это дело у себя дома.

     — Итак, мое предположение  подтвердилось,  -  начал  он, удобно  расположившись  в кресле. — Произошла замена. Я только не предугадал, Уотсон,  что  мы  встретим  женщину,  и  женщину незаурядную.

     — Она увидела нас.

     — Она  увидела  что-то  испугавшее  ее. Это несомненно. В общем, ход событий достаточно ясен, вы согласны с этим? Парочка ищет убежища в Лондоне, спасаясь от нависшей над ними  страшной угрозы.  Насколько  серьезна  угроза, можно судить по тому, что приняты  строгие  меры  предосторожности.   Мужчина,   которому необходимо  что-то  совершить,  желает  на это время обеспечить женщине полную безопасность. Задача нелегкая, однако  он  решил ее  весьма  своеобразно  и  настолько  успешно, что присутствие женщины в доме неизвестно даже квартирной хозяйке,  которая  ей носит  еду.  Теперь  ясно, зачем нужны печатные буквы: чтобы не видно было, что пишет женщина. Встречаться  с  ней  мужчина  не может  — он навел бы врагов на ее след. А поскольку ему нельзя с нею видеться, он сообщал ей о себе через газету. Пока что все понятно.

     — Но что за этим кроется?

     — Ах, Уотсон, вы, как всегда, практичны донельзя! Что  за всем  этим  кроется?  Забавная проблема миссис Уоррен несколько усложнилась и принимает все более зловещий  характер.  Покамест мы можем с уверенностью сказать одно: это не банальное любовное приключение.  Вы  заметили  выражение  лица  женщины,  когда ей почудилась опасность? Мы слышали также о нападении на  хозяина, ведь  его,  несомненно,  приняли  за  жильца.  Все это, а также крайняя необходимость сохранить тайну, говорит о том, что  речь идет  о  жизни  и  смерти.  Далее, нападение на мистера Уоррена показывает, что врагам, кто бы они ни были, неизвестно о замене квартиранта-мужчины женщиной. Это весьма любопытно и запутанно,  Уотсон.

     — А почему бы вам не отстраниться от этого дела?  Никакой выгоды оно вам не сулит.

     — Правда,  не  сулит. Искусство для искусства, Уотсон. Вы ведь тоже,  когда  занимались  врачебной  практикой,  наверное, лечили не только за плату.

     — Чтобы пополнять свое образование. Холмс.

     — Учиться  никогда  не поздно, Уотсон. Образование — это цепь уроков, и самый серьезный приходит род конец.  Наш  случай поучительный.  Он  не  принесет  ни  денег,  ни славы, и все же хочется загадку распутать. С наступлением  темноты  мы  сделаем шаг вперед в наших изысканиях.

     Когда  мы  снова  пришли  в квартиру миссис Уоррен, сумрак лондонского вечера сгустился; унылую, однообразно серую  пелену разрывали  только  резко  очерченные  желтые  квадраты  окон  и расплывчатые круги газовых  фонарей.  Выглянув  из  затемненной гостиной,  мы  увидели  еще одно тусклое пятно света, мерцавшее высоко во мраке.

     — В  той  комнате  кто-то  ходит,  -  прошептал   Холмс, приблизив свое длинное напряженное лицо к стеклу. — Да, я вижу его  тень. Вот он опять. У него в руке свеча. Теперь он смотрит в нашу сторону. Хочет убедиться,  что  она  наблюдает  за  ним. Начинает  подавать  сигналы.  Принимайте и вы, Уотсон, чтобы мы могли сверить наши данные. Одна вспышка, — разумеется, А.  Ну, сколько  вы  насчитали? Двадцать? Я тоже. Должно означать Т. AT - вполне  вразумительно!  Снова  Т.  Это,  разумеется,  начало второго   слова.  Получается  TENTA.  Кончилось.  Неужели  все, Уотсон? ATTENTA — бессмысленно. Нет смысла и в том случае, если считать за три слова — AT, TEN, ТА. Началось опять! Что же это такое? АТТЕ  -  как,  то  же  самое?  Странно,  Уотсон,  очень странно!  И опять все сначала! AT — да ведь он повторяет уже в третий раз. Три раза — ATTENTA. Сколько  же  будет  еще?  Нет, кажется,  кончил.  Он  отошел  от  окна.  Как вы это объясните, Уотсон?

     — Зашифрованное сообщение.

     Неожиданно Холмс хмыкнул, будто что-то сообразив.

     — И шифр не такой уж головоломный, Уотсон.  Ведь  это  на итальянском! «А» в конце — обозначает, что адресовано женщине.

«Берегись! Берегись! Берегись!» Что скажете, Уотсон?

     — Полагаю, что вы попали в точку.

     — Несомненно.  Предупреждение необычайно важное, потому и повторено трижды. Но беречься чего? Погодите, он снова  подошел к окну.

     Мы  опять  увидели  смутный силуэт согнувшегося человека и мелькание огонька в окне, когда сигналы  возобновились.  Теперь их  передавали  намного  быстрее,  так  быстро, что трудно было уследить.

     — PERICOLO — pericolo — а  это  что  означает,  Уотсон? Опасность?  Боже  милостивый!  Да  это  сигнал опасности. Опять начал! PERI... Вот те на, что же...

     Свет вдруг погас, скрылся мерцающий квадрат,  и  четвертый этаж   черной  лентой  опоясал  высокое  здание  с  его  рядами светящихся окон.  Последний  предостерегающий  сигнал  внезапно оборван.   Почему?  Кем?  Такая  мысль  возникла  у  нас  обоих одновременно. Холмс отскочил от окна.

     — Это не шутки, Уотсон! — крикнул он. — Там  происходит какая-то  дьявольщина! Почему сигналы так странно прекратились?

Надо связаться со Скотленд-Ярдом, а с другой  стороны,  уходить нам нельзя — время не терпит.

     — Может, мне сбегать за полицией?

     — Необходимо поточнее узнать, в чем там дело. Может быть, причина  совсем  безобидная.  Скорее туда, Уотсон, и попытаемся разобраться сами.

 

     II

 

     Когда мы быстро шли по Хау-стрит, я  оглянулся  на  только что  покинутый  нами  дом. В окошке верхнего этажа маячила тень головы — тень женщины,  которая  напряженно,  затаив  дыхание, смотрела в ночь, ожидая возобновления сигналов.

     Перед  зданием  на  Хау-стрит,  склонившись над перилами и уткнув  лицо  в  шарф,  стоял  человек  в  длинном  пальто.  Он вздрогнул, когда свет фонаря в подъезде упал на наши лица.

     — Холмс! — вскричал он.

     — Да,   это   я,   Грегсон!  -  отозвался  мой  спутник, здороваясь  с   сыщиком   из   Скотленд-Ярда.   -   Влюбленные встретились вновь. Что вас привело сюда?

     — Очевидно,  то  же,  что и вас, — сказал Грегсон, — но каким образом вы узнали об этом деле, ума не приложу.

     — Меня и  вас  привели  разные  нити  одного  и  того  же запутанного клубка. Я принимал сигналы.

     — Сигналы?

     — Да,  из  этого  окна.  Они  оборвались  на середине. Мы пришли выяснить, почему. Но так как дело сейчас в верных руках, у меня нет оснований заниматься им дальше.

     — Погодите! — с жаром крикнул Грегсон. — Скажу  вам  почести, мистер Холмс, с вашей поддержкой я в любом деле чувствую себя увереннее. Этот подъезд единственный в доме. Ему от нас не уйти.

     — Кому? Кто он такой?

     — Наконец-то  перевес  на  нашей  стороне,  мистер Холмс. Придется вам с этим согласиться.  -  Он  сильно  ударил  своей тростью  по  тротуару,  после  чего  кучер  извозчичьей кареты, стоявшей в конце улицы, не спеша направился к нам  с  кнутом  в руке.  -  Позвольте  представить вам мистера Холмса, — сказал ему  Грегсон.  -  А  это  мистер  Ливертон  из   американского агентства Пинкертона.

     — Герой   тайны  Лонг-Айлендской  пещеры!  -  воскликнул Холмс. — Рад познакомиться с вами, сэр.

     Американец, деловитый молодой человек  с  острыми  чертами продолговатого, гладко выбритого лица, покраснел, услышав такую похвалу.

     — То,  что нам предстоит сейчас, — дело всей моей жизни, мистер Холмс. Если мне удастся схватить Джорджано...

     — Что? Джорджано из лиги «Алое кольцо»?

     — О, у него уже европейская слава? Что ж, в  Америке  нам все  о  нем  известно.  Мы  знаем, что на его совести пятьдесят убийств, но пока что у нас нет неопровержимых  улик,  и  мы  не можем  его  арестовать. Я гнался за ним по пятам из Нью-Йорка и неделю слежу за ним в Лондоне, выжидая случая схватить  его  за шиворот.  Мы  с  мистером  Грегсоном выследили его — он в этом большом доме,  где  только  один  подъезд,  и  ему  от  нас  не скрыться. С тех пор, как он там, вышли трое, но, клянусь, его в их числе не было.

     — Мистер Холмс говорил о сигналах, — вставил Грегсон. — Я уверен, ему, как всегда, известны такие подробности, каких мы не знаем.

     Холмс   в   коротких   словах   разъяснил,   как  мы  себе представляем положение дел. Американец с досадой стиснул руки.

     — Он узнал, что мы здесь!

     — Почему вы так думаете?

     — А разве не ясно? Он  скрылся  в  доме  и  подает  знаки соучастнику — в Лондоне несколько человек из его банды. Потом, как   вы   изволили  заметить,  когда  он  сообщал  о  грозящей опасности, сигналы вдруг оборвались. Что же это означает,  если не  то,  что  он  увидел  нас  из окна или почему-то догадался, насколько близка опасность, и решил действовать немедля,  чтобы ее избежать? Что вы предлагаете, мистер Холмс?

     — Подняться   наверх   и   выяснить  на  месте,  что  там произошло.

     — Но у нас нет ордера на его арест.

     — Этот  человек   находится   в   пустой   квартире   при подозрительных  обстоятельствах,  -  сказал  Грегсон.  -  Для начала достаточно. Когда мы посадим его за  решетку,  Нью-Йорк, наверное,  поможет  нам  удержать  его  там.  Я  беру  на  себя ответственность за арест.

     Наши сыщики-профессионалы, может быть,  не  всегда  быстро шевелят  мозгами,  но  в  храбрости им нельзя отказать. Грегсон поднимался  по  ступенькам,  чтобы  арестовать  этого  матерого преступника,  столь  же деловито и спокойно, как если бы шел по парадной   лестнице   Скотленд-Ярда.   Пинкертоновский    агент попытался  было  обогнать  его,  но  Грегсон  весьма решительно оттеснил  его  назад.  Лондонские   опасности   -   привилегия лондонской полиции.

     Дверь  квартиры  слева на четвертом этаже была приоткрыта. Грегсон отворил ее. Внутри было темно и очень тихо.  Я  чиркнул спичкой  и  зажег фонарь сыщика. Когда огонь разгорелся, все мы ахнули в изумлении. На сосновых досках  голого  пола  виднелись свежие следы крови. Красные отпечатки сапог вели в нашу сторону из  внутренней  комнаты,  дверь в которую была закрыта. Грегсон широко распахнул ее и  поднял  фонарь,  горевший  теперь  ярким пламенем, а мы нетерпеливо глядели из-за его спины.

     На  полу  посредине  пустой  комнаты  распростерся человек геркулесовского сложения. Черты его смуглого, гладко  выбритого лица были страшно искажены, голова с жутким венчиком алой крови лежала  на  светлом паркете в растекшейся кровяной луже. Колени его были подняты, руки раскинуты, а в  могучей  коричневой  шее торчала  рукоятка  ножа. Хоть он и был гигантом, сокрушительный удар, видимо, свалил его, как  мясник  валит  быка.  Возле  его правой  руки  на  полу лежал внушительный обоюдоострый кинжал с роговой рукоятью, а рядом черная лайковая перчатка.

     — Боже мой! Ведь это и есть Черный Джорджано! — вскричал американский сыщик. — На этот раз кто-то нас опередил.

     — А вот и  свеча  на  окошке,  мистер  Холмс,  -  сказал Грегсон. — Но что это вы делаете?

     Холмс  подошел  к окну, зажег свечу и принялся размахивать ею перед оконным переплетом. Потом вгляделся в темноту, погасил свечу и бросил на пол.

     — Пожалуй, это нам поможет.

     Он вернулся к обоим профессионалам, осматривавшим тело,  и в глубокой задумчивости стал рядом.

     — Вы  говорите, что пока ждали внизу, из дома вышли трое, — произнес он наконец. — Вы разглядели их?

     — Да, разглядел.

     — Был  ли  среди  них  человек  лет  тридцати,   смуглый, чернобородый, среднего роста?

     — Да, он прошел мимо меня последним.

     — Думаю,  что  это тот, кто вам нужен. Я могу его описать вам, и у нас есть великолепный отпечаток  его  ноги.  По-моему, этого вам хватит.

     — Не  очень-то много, мистер Холмс, чтобы найти его среди миллионов лондонцев.

     — Возможно. Потому я и подумал, что нелишне  призвать  на помощь даму.

     При  этих словах мы все обернулись. В прямоугольнике двери стояла высокая красивая женщина  -  таинственная  квартирантка миссис  Уоррен. Она медленно приблизилась, ее бледное лицо было полно тревоги, напряженный, испуганный взгляд прикован к темной фигуре, лежавшей на полу.

     — Вы убили его! — пробормотала она. — О, Dio  mio,  вы убили  его!  Потом  она  глубоко перевела дыхание и с радостным криком подпрыгнула. Она кружилась по комнате, хлопала в ладоши, ее карие глаза горели восторгом и изумлением, с  губ  срывались тысячи  прелестных  итальянских возгласов. Ужасно и удивительно было смотреть на эту  женщину,  охваченную  радостью  при  виде такого  зрелища.  Вдруг она остановилась и вопрошающе взглянула на нас.

— Но вы! Ведь вы полиция? Вы убили Джузеппе Джорджано? Правда?

     — Мы полиция, сударыня.

     Она вгляделась в темные углы комнаты.

     — А где же Дженнаро? Дженнаро Лукка, мой  муж?  Я  Эмилия Лукка,  мы  оба из Нью-Йорка. Где Дженнаро? Он только что позвал меня из этого окна, и я помчалась со всех ног.

     — Это я позвал, — сказал Холмc.

     — Вы! Но как вы узнали?

     — Ваш шифр несложен, сударыня. Вы нужны нам здесь. Я  был уверен,  что  стоит  мне  подать  знак  Vieni (Приходи — итал.), и вы обязательно придете.   Прекрасная   итальянка   взглянула   на   Холмса   с благоговейным страхом.

     — Не  понимаю,  откуда  вам  все это известно, — сказала она. — Джузеппе Джорджано... как он...  -  Она  замолчала,  и вдруг  ее  лицо  осветилось  радостью  и гордостью. — Теперь я поняла! Мой  Дженнаро!  Это  сделал  мой  прекрасный,  чудесный Дженнаро,  который  охранял  меня от всех бед, он убил чудовище собственной сильной рукой! О Дженнаро, какой ты  замечательный!

Есть ли на свете женщина, достойная такого мужчины!

     — Так  вот,  миссис  Лукка, — сказал прозаичный Грегсон, положив руку на локоть синьоры так же бесстрастно, как если  бы она  была хулиганом из Ноттинг-Хилла. — Пока мне еще не совсем ясно, кто вы такая и  зачем  вы  здесь,  но  из  того,  что  вы сказали,   мне   вполне   ясно,   что   вами  заинтересуются  в Скотленд-Ярде.

     — Одну минуту, Грегсон, — вмешался Холмс, — я  полагаю, эта  леди  и  сама  не  прочь  дать нам кое-какие сведения. Вам понятно, сударыня, что вашего мужа арестуют и будут  судить  за убийство  человека,  который лежит перед нами? Ваши слова могут быть использованы как доказательство его виновности. Но если вы полагаете, что ваш муж действовал не в преступных целях и желал бы сам, чтобы о них узнали, то, рассказав нам все, вы очень ему поможете.

     — Теперь, когда Джорджано мертв, нам ничего  не  страшно, — ответила  итальянка.  — Это был дьявол, чудовище, и ни один судья в мире не накажет моего мужа за то, что он убил его.

     — В  таком  случае,  -  сказал  Холмс,  -  я  предлагаю запереть дверь, оставив все, как есть, пойти вместе с этой леди к  ней  на  квартиру  и  принять  решение  после  того, как она расскажет нам ее историю.

  Через полчаса мы все четверо сидели в  маленькой  гостиной синьоры  Лукки,  слушая  ее  удивительный  рассказ  о  зловещих событиях, развязки которых нам довелось быть  свидетелями.  Она говорила,   по-английски   быстро   и   бегло,   однако  весьма неправильно, и для большей ясности я  несколько  упорядочил  ее речь.

     — Родилась  я  в  Посилипло,  неподалеку  от  Неаполя, — начала она, — я дочь Аугусто Барелли, который был там  главным юристом,  а  одно  время  и депутатом от этого округа. Дженнаро служил у моего отца, и я влюбилась в него, ибо в него нельзя не влюбиться. Он был беден и не имел положения в обществе, не имел ничего, кроме красоты, силы и энергии, и отец не  дал  согласия на   брак.   Мы   бежали,   поженились   в  Бари,  продали  мои драгоценности, а на вырученные деньги  уехали  в  Америку.  Это случилось четыре года назад, и с тех пор мы жили в Нью-Йорке.

     Сначала  судьба  была  к  нам очень благосклонна. Дженнаро оказал услугу  одному  джентльмену-итальянцу  -  спас  его  от головорезов   в  месте,  называемом  Бовери,  и  таким  образом приобрел влиятельного друга.  Зовут  его  Тито  Касталотте,  он главный   компаньон   известной  фирмы  «Касталотте  и  Замба», основного поставщика фруктов в  Нью-Йорк.  Синьор  Замба  много болеет,  и  все  дела  фирмы,  в  которой  занято более трехсот человек, в руках нашего нового друга Касталотте. Он взял  моего мужа к себе на службу, назначил заведующим отделом и проявлял к нему расположение, как только мог. Синьор Касталотте холост, и, мне кажется, он относился к Дженнаро, как к родному сыну, а я и мой  муж  любили  его,  словно  он  был  нам  отец.  Мы сняли и меблировали в Бруклине небольшой домик, и наше будущее казалось нам обеспеченным, как вдруг  появилась  черная  туча  и  вскоре заволокла все небо.

     Как-то  вечером  Дженнаро  возвратился с работы и привел с собой соотечественника. Звали его Джорджано, и он тоже  был  из Посилиппо.  Это  был человек колоссального роста, в чем вы сами могли убедиться — вы видели его труп. У него  было  не  только огромное  тело,  в нем все было фантастично, чрезмерно и жутко. Голос его звучал в нашем домике, как гром.  Когда  он  говорил, там  едва  хватало  места  для его громадных размахивающих рук. Мысли,  переживания,  страсти  -  все   было   преувеличенное, чудовищное.  Он  говорил,  вернее,  орал,  с  таким  жаром, что остальные только сидели и слушали, испуганные  могучим  потоком слов.  Глаза  его сверкали, и он держал вас в своей власти. Это был человек страшный и удивительный. Слава  создателю,  что  он мертв!

     Он  стал  приходить  все  чаще  и  чаще.  Но  я знала, что Дженнаро, как и я, не испытывал радости от его  посещений.  Мой несчастный  муж  сидел бледный, равнодушный, слушая бесконечные разглагольствования насчет политики и социальных  проблем,  что являлось  темой разговоров нашего гостя. Дженнаро молчал, но я, хорошо его зная, читала на его  лице  чувство,  какого  оно  не выражало  никогда раньше. Сперва я подумала, что это неприязнь. Потом поняла,  что  это  нечто  большее.  То  был  страх,  едва скрываемый,  неодолимый  страх.  В  ту  ночь — в ночь, когда я прочитала на его лице ужас, — я  обняла  его  и  умоляла  ради любви  ко мне, ради всего, что дорого ему, ничего не утаивать и рассказать мне, почему этот великан так удручает его.

     Муж рассказал мне, и от его слов сердце мое оледенело. Мой бедный Дженнаро  в  дни  пылкой,  одинокой  юности,  когда  ему казалось,  что  весь  мир  против  него,  и  его  сводили с ума несправедливости жизни, вступил  в  неаполитанскую  лигу  «Алое кольцо»   -   нечто   вроде  старых  карбонариев.  Тайны  этой организации, клятвы, которые дают ее члены, ужасны, а выйти  из нее,  согласно  правилам,  невозможно.  Мы  бежали в Америку, и Дженнаро  думал,  что  избавился  от  всего   этого   навсегда. Представьте себе его ужас, когда однажды вечером он встретил на улице  гиганта  Джорджано,  того  самого  человека,  который  в Неаполе втянул его в организацию и на юге Италии заработал себе прозвище «Смерть», ибо  руки  его  по  локоть  обагрены  кровью убитых!   Он  приехал  в  Нью-Йорк,  скрываясь  от  итальянской полиции, и уже успел создать там отделение этой страшной  лиги.

Все  это  Дженнаро  рассказал мне и показал полученную им в тот день  бумажку  с  нарисованным  на  ней   алым   кольцом.   Там говорилось,  что  в  такой-то день и час состоится собрание, на котором он должен присутствовать.

     Это  ничего  хорошего  не  сулило,  но  худшее  ждало  нас впереди.  С некоторого времени я стала замечать, что Джорджано, придя к нам — а теперь он приходил чуть ли не каждый вечер, — обращается только ко мне, а если  и  говорит  что-нибудь  моему мужу, то не спускает с меня страшного, неистового взгляда своих блестящих  глаз.  Однажды его тайна обнаружилась. Я пробудила в нем то, что он называл любовью,  -  любовь  чудовища,  дикаря. Дженнаро  еще  не было дома, когда он пришел. Он придвинулся ко мне,  схватил  своими  огромными  ручищами,  сжал  в  медвежьем объятии  и,  осыпая поцелуями, умолял уйти с ним. Я отбивалась, отчаянно  крича,  тут  вошел  Дженнаро  и  бросился  на   него. Джорджано  ударил  мужа  так  сильно,  что  тот  упал,  потеряв сознание, а сам  бежал  из  дома,  куда  вход  ему  был  закрыт навсегда. С того вечера он стал нашим смертельным врагом.

     Через   несколько   дней   состоялось  собрание.  По  лицу Дженнаро, когда он возвратился, я поняла, что  случилось  нечто ужасное.  Такой  беды  нельзя  было  себе представить. Общество добывает средства, шантажируя богатых итальянцев и  угрожая  им насилием,  если  они  откажутся  дать  деньги.  На этот раз они наметили своей жертвой Касталотте, нашего друга и  благодетеля. Он  не  испугался  угроз, а записки бандитов передал полиции. И вот решили учинить над ним такую расправу, которая отбила бы  у других  охоту  противиться.  На  собрании  постановили взорвать динамитом его дом с ним вместе. Бросили жребий, кому  выполнять это  чудовищное  дело.  Опуская  руку  в мешок, Дженнаро увидел улыбку на жестоком лице своего врага. Конечно, все было  как-то подстроено, потому что на ладони мужа оказался роковой кружок с алым кольцом — приказ совершить убийство. Он должен был лишить жизни  самого  близкого  друга,  -  за  неповиновение товарищи наказали  бы  его  и  меня  тоже.   Дьявольская   лига   мстила отступникам  или  тем,  кого  боялась,  наказывая  не только их самих, но и близких им людей, и этот  ужас  навис  над  головой моего несчастного Дженнаро и сводил его с ума.

     Всю  ночь  мы  сидели,  обнявшись,  подбадривая друг друга перед лицом ожидающих нас бед.  Взрыв  назначили  на  следующий вечер.  В  полдень  мы  с  мужем  были  уже на пути в Лондон и, конечно,  предупредили  нашего  благодетеля  об   опасности   и сообщили  полиции  все  сведения,  необходимые  для  охраны его жизни.

     Остальное, джентльмены, вам известно. Мы  не  сомневались, что нам не уйти от своих врагов, как нельзя уйти от собственной тени.  У Джорджано были и личные причины для мести, но мы знали также, какой это неумолимый,  коварный  и  упорный  человек.  В Италии и в Америке без конца толкуют о его страшном могуществе. А  сейчас  уж  он,  конечно,  использовал  бы свои возможности. Благодаря тому,  что  мы  опередили  врагов,  у  нас  оказалось несколько  спокойных дней, и мой любимый обеспечил мне убежище, где я могла укрыться от опасности. Сам он хотел  иметь  свободу действий, чтобы снестись с итальянской и американской полицией.

Я  не  имею представления, где он живет и как. Я узнавала о нем только из заметок в газете. Однажды, выглянув в окно, я увидела двух итальянцев, наблюдавших за домом, и поняла,  что  каким-то образом  Джорджано  обнаружил наше пристанище. Наконец Дженнаро сообщил  мне  через  газету,  что  будет   сигнализировать   из определенного  окна, но сигналы говорили только о необходимости остерегаться и внезапно прервались. Теперь мне ясно: муж  знал, что  Джорджано напал на его след, и, слава Богу, подготовился к встрече с ним. А теперь,  джентльмены,  скажите:  совершили  мы такое,  что  карается  законом, и есть ли на свете суд, который вынес бы обвинительный приговор Дженнаро за то, что он сделал?

     — Что же, мистер Грегсон, — сказал американец, посмотрев на английского агента, — не знаю, какова ваша британская точка зрения, но в  Нью-Йорке,  я  полагаю,  подавляющее  большинство выразит благодарность мужу этой дамы.

     — Ей  придется  поехать  со мною к начальнику, — ответил Грегсон — Если ее слова подтвердятся, не думаю, что ей или  ее мужу  что-нибудь  грозит. Но, чего я не способен уразуметь, так это каким образом в этом деле  оказались  замешаны  вы,  мистер Холмс.

     — Образование,  Грегсон,  образование! Все еще обучаюсь в университете.  Кстати,  сейчас  еще  нет  восьми  часов,  а   в Ковент-Гардене  идет опера Вагнера. Если поторопиться, мы можем поспеть ко второму действию.

 

     Перевод Э. Бер

Подписывайтесь на наши социальные сети:

Как вы оцениваете статью?

Нажмите на звездочки для оценки!

Средний балл 5 / 5. Количество голосов: 1

Пока голосов нет, станьте первым!