Выбрать страницу

 АРКАДИЙ   АДАМОВ

ЧЕРНАЯ МОЛЬ

 

ГЛАВА 1

КОМСОМОЛЬСКИЙ ПАТРУЛЬ

Нельзя сказать, чтобы Клима Привалова, слесаря отдела главного механика меховой фабрики, очень воодушевило так неожиданно свалившееся на него комсомольское поручение.

Вызов в комитет комсомола ему передали еще днем, когда он возился в своем механическом цехе. Соня Плецкая, технический секретарь комитета, проходя мимо, сказала:

— После смены явись к Кругловой, понятно?

Клим в ответ лишь небрежно кивнул головой. Хлопот в этот день у него было больше, чем обычно. В цехе, к которому он был прикреплен, шел монтаж новых машин, и на первых порах, как водится, то и дело что-то не ладилось. А над душой стоял начальник цеха и, не уставая, честил механиков и слесарей. Ребята лениво и грубовато отругивались. Только Клим молчал. Он был вообще не очень-то разговорчив, этот высокий, кряжистый, с медвежьими ухватками, очень сильный и добродушный парень, которого не так просто было вывести из терпения.

А тут еще забарахлила машина в пятом цехе. Короче говоря, Клим наверняка забыл бы о вызове в комитет, если бы не забежал по делу к главному механику, кабинет которого находился на втором этаже заводоуправления, как раз напротив комитета комсомола. Поэтому, выйдя в коридор и скользнув глазами по табличке напротив, Клим вспомнил о вызове. Почему-то машинально одернув потрепанный черный халат и потерев широкие, перепачканные маслом руки, он толкнул дверь комитета.

За небольшим столиком у следующей двери с табличкой «Секретарь комитета ВЛКСМ» сидела Соня и, подперев руками голову, тоскливо смотрела в лежавшую перед ней книгу. Заметив Клима, она с наслаждением потянулась и ворчливо сказала:

— Умучила проклятая эта алгебра! А ведь сегодня наверняка вызовут, — и уже другим тоном спросила: — Тебе чего?

— Сама же велела зайти к Кругловой!

— Занята сейчас, — ответила Соня. — Инструктор там из райкома. Тебе когда назначено, в три? А сейчас?

— Ну, положим, полвторого.

— То-то и оно!

Но в этот момент дверь кабинета распахнулась, в ней появился невысокий, улыбчивый паренек в очках, он держал в руках желтую, изрядно потрепанную папку на «молнии» и лохматую ушанку. Махнув шапкой, он весело сказал, обращаясь к провожавшей его Кругловой:

— Значит, Верочка, одну линию будем держать в смысле трудностей роста, да? — И, скользнув близоруким взглядом по широченной в плечах, высокой фигуре Клима, он восхищенно воскликнул. — Ого! Вот тебе и отборный кадр! Базис, так сказать! К нему только надстройку надо!

— Для того и вызвала, — довольно улыбнулась Круглова.

На широком, толстогубом лице Клима появилась скупая и чуть смущенная улыбка.

— Заходи, Привалов, — позвала его Круглова.

И Клим, пригладив рукой короткие светлые волосы, перешагнул порог.

В глубине комнаты стоял письменный стол, к нему был приставлен длинный, покрытый зеленой скатертью стол для совещания, на стенах висели грамоты, номер сатирической стенгазеты, выпущенной давным-давно, к перевыборному собранию, фотовитрина с написанным от руки заголовком «На избирательном участке». В шкафу под стеклом поблескивало несколько металлических кубков. Пепельница блестела первозданной чистотой, а на стене висел аккуратно выглаженный черный халатик и над ним затейливая шляпка из серого каракуля.

Вера Круглова, высокая, худая девушка с узким веснушчатым лицом и копной красивых, золотистых волос, опустилась в кресло за столом.

— Ну, садись, Привалов. Есть разговор.

Клим сел на шаткий стул около зеленого стола.

— Решили дать тебе комсомольское поручение, Привалов, — внушительным тоном сказала Круглова. — Пора тебе активней участвовать в общественной жизни организации.

— Опять на баяне играть, что ли? — добродушно усмехнулся Клим.

— Нет. Уже всем нашим девицам голову и так вскружил, — шутливо ответила Круглова и, снова посерьезнев, прежним тоном продолжала: — Решили назначить тебя в комсомольский патруль для поддержания общественного порядка. — И, заметив растерянность на лице Клима, прибавила: — Пойми, Привалов, дело это почетное, важное, и комитет оказывает тебе большое доверие. И потом у тебя все равно нет никакой общественной работы, а ты по уставу обязан. Кроме того, имей в виду, это совсем не так много времени займет. Ну, подумаешь, раз или два в неделю погуляешь вечером по улицам!

— Прогулочка!.. — иронически и не очень обрадованно протянул Клим.

Круглова, как видно, привыкла к тому, что комсомольцы фабрики не приходят в восторг от общественных поручений. Поэтому поведение Клима ее не удивило, и она решительно закончила:

— В общем, сегодня в пять явишься на инструктаж в наше отделение милиции к товарищу… — она заглянула в один из блокнотиков «шестидневки», лежавших на столе, — к старшему лейтенанту Фомину. Ясно? И смотри, не явишься, вызовем на комитет. Уговаривать и упрашивать я тебя не собираюсь.

— Испугался я вашего комитета, — проворчал Клим, подымаясь со стула. — И упрашивать нечего, не девушка.

Из комитета Клим вышел расстроенный. Впрочем, на инструктаж он все-таки явился. По дороге он, как обычно, зашел в булочную и продуктовый магазин, но, подходя уже к отделению милиции, вдруг почувствовал неловкость: туго набитая «авоська», где вперемежку с батонами лежали плоская пачка сахара, кулек конфет для сестренок, сверток с селедкой и другой, побольше, с тресковым филе; «авоська» эта придавала ему до смешного домашний, совершенно несолидный вид, который так резко контрастировал с официальной подтянутостью этого учреждения и той особой ролью, которую должен был теперь играть здесь Клим. Он даже ругнул себя за то, что не догадался сделать эти покупки потом. Подходя к барьеру, за которым сидел дежурный, Клим постарался спрятать «авоську» за спину и солидным тоном спросил:

— Как тут к старшему лейтенанту Фомину пройти?

Дежурный весело оглядел высокого мрачноватого парня.

— А вот кепочку снимешь и по этому коридору вторая дверь направо. Там ваших хлопцев уже порядком набралось.

Так Клим и просидел все полтора часа инструктажа с «авоськой» на коленях и, как ему казалось, с самым дурацким видом. Окончательно испортил Климу настроение какой-то шустрый паренек, который, лукаво подмигнув соседям, заметил:

— Гляньте-ка, братцы, товарищ, кажись, решил, что не иначе, как на отсидку сюда явился! Так, знаете, суток на десять. Вон даже продовольствием запасся.

Среди собравшихся пробежал смешок.

Домой Клим возвращался под вечер. Был тот час, когда сумерки уже опустились на город, но огни на улицах еще не зажглись. Валил липкий, мокрый снег и тут же таял под ногами. Было тепло. И просто не верилось, что сейчас уже середина ноября.

«А дельный, в общем, мужик, этот Фомин!», — подумал Клим. Хулиганов и прочую шпану Клим не уважал, хотя его лично никто из них задевать не осмеливался. Достаточно было одного взгляда на его высокую, с развернутыми широкими плечами фигуру — и у самых отчаянных дебоширов пропадала охота избирать Клима объектом своих «художеств».

Придя домой, Клим отдал матери покупки, сунул сестренке кулек с конфетами и пошел мыться.

— Все балуешь! — притворно проворчала мать, высокая женщина с утомленным, суровым лицом. — А сегодня Татьянка и пол не помыла и на рынок поздно отправилась, картошки уж не застала.

— Да-а, — жалобно протянула худенькая Татьянка, теребя пальцами перекинутую через плечо косицу, — а у меня, может быть, завтра контрольная по геометрии. А Любаша без меня не может, она еще не самостоятельная.

Восьмилетняя Любаша, с точно такой же косичкой, как и у сестры, и в таком же пестром ситцевом платьице, сочувственно вздохнула, не выпуская, однако, из рук бумажный кулек с конфетами, но и не решаясь развернуть его.

Семье Приваловых жилось нелегко. В годы войны Марии Ильиничне пришлось работать на лесозаготовках, куда ее в то время мобилизовали, и там она заболела жесточайшим ревматизмом. Поэтому в первые послевоенные годы, когда был еще жив муж, она уже не работала, и только после его смерти пришлось поступить уборщицей в одно из министерств. Заработка ее даже вместе с пенсией за мужа с трудом хватало на жизнь, но к этому времени, закончив семь классов, поступил на работу Клим. Жили дружно, и Клим постепенно и незаметно стал как бы главой семьи. Мать привыкла во всем советоваться с ним, и Клим решал дела твердо и справедливо.

Дети не сговариваясь и жалея мать, старались перехватить из ее больных, с распухшими суставами рук любую работу. И Клим привык не чураться самых «бабских» дел. Труднее всего приходилось со стиркой, но тут на помощь приходили многочисленные соседки по квартире. Ворча, они отбирали у Клима корыто с мокрым бельем, прогоняли из кухни, ловко и быстро заканчивали стирку без него. А потом подросла Татьянка. Так постепенно и сложилось твердое распределение обязанностей в семье, неписаный закон ее трудовой жизни.

За обедом обычно обменивались новостями.

— Вчера вечером у начальника совещание было, — ворчливо рассказывала Мария Ильинична, — до ночи сидели. Сегодня захожу прибираться в кабинет — матушки! Хаосу-то! Пепельницы с верхом, вокруг бумаг нашвырено, и на столе и на полу — ну, будто снег выпал! Стулья раздвинуты — передвинуты, ктой-то догадался карандаш чинить прямо на ковер. Ваш-то, Свекловишников, тот, конечно, свою пепельницу, отдельную, из бумаги скрутил и непременно, конечно, весь вечер кораблики делал.

— А Антонов с седьмой фабрики, тот опять собачек рисовал? — заинтересованно спросила Любаша, набивая рот хлебом.

— Нет, вчера чегой-то все дома на бумаге строил, высотные, с колоннами.

— С лифтом, да? — спросила Любаша. — Мы сегодня у Вали Самохиной три раза до конца поднимались. Тетя Маруся разрешила.

Обед подходил к концу.

— Мам, а мам, можно мы с Татьянкой сейчас на телевизор пойде-е-ем? — протянула Любаша. — Там будут Карандаша показывать…

— Сперва посуду мыть! — сурово перебила ее Татьянка и, подражая матери, добавила: — Все бы тебе бегать, а тут дел полно!

— Да уж ступайте, — улыбнулась Мария Ильинична, — сама управлюсь.

— Управлюсь! — тем же суровым тоном ответила Татьянка. — А вода? Тебе в воде руки полоскать нельзя.

Клим неторопливо поднялся из-за стола.

— Я, мать, во дворе часок посижу, покурю.

— Тебя уже там небось твой Сенька ждет не дождется, — засмеялась Любаша. — Влюбленный он в тебя, а ты в него.

Клим добродушно шлепнул сестренку, и та с визгом выбежала из комнаты.

У ворот на скамейке Клима действительно дожидался его закадычный друг Сенька Долинин, ученик гравера, невысокий, худенький и подвижной паренек.

— Привет! — коротко кивнул головой Клим, усаживаясь рядом с Сенькой и доставая из кармана мятую пачку «Прибоя». — Как она, жизнь-то?

— Живем, не тужаем, работу уважаем, — беспечно откликнулся Сенька. — Чего это ты сегодня так поздно?

— В милиции был.

— Схватил приводик? — недоверчиво воскликнул Сенька, и рыжие глаза его загорелись нестерпимым любопытством.

— Вроде того, — усмехнулся Клим. — Теперь вот два раза в неделю придется патрулем ходить комсомольским, всякую там шпану подбирать.

— Фюи! — присвистнул Сенька. — Работка! И ты согласился?

— А чего же делать-то?

— Я, между прочим, мировую книжку прочел, — неожиданно сообщил Сенька. — Называется «Капитан Сорви-голова». Этот парень хотя француз, но вроде нашего Павки Корчагина. Против английских империалистов, понимаешь, воевал, за буров. Дело, понимаешь, в Африке происходило. А те, англичане, действовали с позиции силы. Ну, он им и влил! Ох, сильная книга!

— Против нашего Корчагина он слаб, этот капитан, — солидно возразил Клим.

— Ну и что? А книга какая! Я так считаю: если разговорной речи и приключений много — вот интересно. А философия — она, знаешь, для пожилых. Сделаешь себе отчет, что прочел, — и все.

— Одна философия — это, конечно, нуль, — согласился Клим. — Нужна конкретная жизнь.

— Конкретная! — насмешливо повторил Сенька и вдруг, оживившись, спросил: — А что, этого вашего кладовщика нашли или нет?

— Вроде нет.

— Он небось еще и шкурок со склада попер до черта?

— Если так, то далеко не убежит, найдут.

— Как же! Теперь, брат, жулик умный стал.

— Ну, насчет жулика — это пока рано говорить. Человек он вроде был неплохой. Из армии только. И мало что. Может, он от жены сбежал? Ведь еще какая попадется! От другой и на край света подашься! — убежденно, тоном много повидавшего и испытавшего человека возразил Клим.

— Все девки хороши, откуда только ведьмы жены берутся?

— Ну, положим, девушки тоже разные бывают.

— Точно! Вот и я говорю, — подхватил Сенька. — К примеру, заходит к нам сегодня одна мадам. Так уж, немолодая, лет под тридцать. Одета — фу-ты, ну-ты! И лиса на шее чернобурая, и на голове лисий хвост торчит, и шубка вся бутылкой вниз, по последней моде, а рукава такие, весь туда залезешь. Брови — во, ниточка, и губы измазаны. Ей, видите ли, надпись сделать надо на серебряной пластинке к кожаной такой папке.

— Ну и что?

— Что? А надпись знаешь какая? «Дорогому Коленьке в день шестидесятилетия. Твоя Мила». Это как понимать? Факт! Муженька подцепила лет на тридцать постарше себя. Это любовь, я тебя спрашиваю? Нету настоящей любви…

— Скажешь!

— А что? Вон в «Вечерке» одни объявления о разводах печатают.

— Ну, конечно. Сколько в Москве народу живет — и сколько объявлений. Сравнил.

— Не успевают. Постепенно всех перепечатают. Будь спокоен.

— Голову-то не дури.

— Между прочим, — снова перескочил на другое Сенька, — сегодня и ваш заходил. Этот, Рыбья кость.

— Плышевский?

— Он самый. Портсигар принес. Золотой. Михаил Маркович лично ему гравировал.

— Кому это он? — удивился Клим.

— Надпись такая: «Дорогому Тихону Семеновичу в знаменательный день от друга и сподвижника». Вот, слово в слово. По тридцать копеек за букву.

— Это он нашему Свекловишникову преподнес, — заметил Клим. — Золотой говоришь?

— Ага! Тяжелый. Тысячи за три, не меньше. А что за день, а?

— Кто его знает. Может, с благополучной ревизией, — усмехнулся Клим. — Неделю у нас комиссия какая-то сидела.

— И откуда только люди деньги берут? Оклад-то у него какой?

— Почем я знаю? — с неудовольствием пожал плечами Клим.

Главного инженера своей фабрики Олега Георгиевича Плышевского он уважал. Это был знающий, энергичный человек, не то что квашня и перестраховщик Свекловишников, который уже несколько месяцев исполнял обязанности директора. Вот, к примеру, совсем недавно Клим предложил изменить крепление швейной машины десятого класса к рабочему столу. Плышевский сразу подхватил эту идею. А Свекловишников, конечно, возражал: нет, мол, экономической выгоды. Плышевский все же настоял: культура производства, мол, забота о людях. Он помог Климу составить чертежи. Так было и с другими рационализаторскими предложениями Клима, и постепенно он проникся уважением к этому высокому, худому человеку с густыми черными бровями и плотной шапкой седых волос на голове. Он прощал Плышевскому его резкий, не терпящий возражений, напористый тон в разговорах, вызывающий блеск очков в тонкой золотой оправе на хрящеватом носу, щегольской, модный костюм и тонкие, нежные руки, под розовой кожей которых просвечивали синеватые вены. Клим старался пропускать мимо ушей ядовитые замечания кое-кого из рабочих в адрес Плышевского, и сейчас его неприятно поразило в рассказе Сеньки лишь то, что Плышевский назвал толстого, лысого и какого-то сонливого Свекловишникова другом и сподвижником.

— Тоже, друга нашел, — проворчал он.

— Ты за Рыбью кость не волнуйся! — насмешливо посоветовал Сенька. — Он себе дружков подберет каких надо. А вот вообще я так считаю: друг — дело большое, — неожиданно опять изменил он ход беседы — инициатива здесь всегда принадлежала ему. — И еще я считаю, что, к примеру, девушка другом быть парню не может. С ней так: или любовь, или равнодушие.

— Это как сказать.

— А так и сказать. Ну, к примеру, у тебя с Лидочкой Голубковой любви не получается, и уж какая там дружба!

— Ты Лиду не трогай.

— А чего? Другие могут трогать, да еще как…

— Ну!.. — угрожающе произнес Клим.

— Ладно, ладно, — примирительно заметил Сенька. — Тоже мне, Отелло! Он в кино хоть черный, африканец. Потом, когда это дело было. А в нашу эпоху ты это брось…

Так, покуривая, друзья еще долго сидели в темноте на скамейке, пока Клим наконец, взглянув на часы — для чего специально зажег спичку, — не сказал:

— Пора, брат. Вон уже одиннадцатый час.

— Да девчонки твои, наверно, у нас еще телевизор смотрят!

— Вот и пора их в постель загонять. Мать-то небось заждалась. Тоже устала за день.

— Ну, раз так, то пошли, — неохотно согласился Сенька.

Они торопливо докурили, бросили окурки в снег и двинулись в глубь двора.

В первый же воскресный вечер комсомольцы района вышли в поход против хулиганов, воров и спекулянтов.

Штаб рейда обосновался в клубе меховой фабрики. Там находились члены райкома, сотрудники милиции, корреспонденты молодежных газет, фотографы, медицинская сестра, связные. Редколлегия сатирической газеты «Крокодил идет по нашему району» тут же готовилась к выпуску специального номера.

В штаб для инструктажа явились назначенные в рейд комсомольцы. Настроение у всех было приподнятое. Что ни говорите, событие. Шутка ли, первый комсомольский рейд. Это тебе не сбор утиля, не лекции, кружки и беседы. Это — дело серьезное.

Выступая перед собравшимися, Фомин так и сказал:

— Это — дело серьезное, товарищи комсомольцы. Если кто себя чувствует душой слабоватым и нервишки уже играют, то, пока не поздно, ступайте домой. И еще пусть домой идет тот, кто равнодушен, так, знаете, из-под палки сюда пришел. Я уже говорил: это не культпоход. Тут вам такие фрукты попасться могут, что порой и сила, и, знаете, храбрость нужна, а главное, товарищеская спайка. Помните: самый тяжкий проступок на фронте — бежать от врага или бросить в беде товарища. А вы, ребятки, сейчас будете вроде как на фронте. Хулиган, он что? Он, первое дело, нахал. Но и злости в нем может оказаться много, отчаяния. Такого надо брать дружно, чтобы опомниться не успел, сбить гонор-то. А у другого и ножичек оказаться может, глядишь, в дело-то и пустит. Ну, тут уж не теряться, действовать смело, решительно, дружно. А найдутся и такие, что наутек. Догнать! И всех, значит, сюда. Мы уж тут разберемся. Войной пошли мы на хулиганов да воров. Ну, а на войне — так уж как на войне! Теперь так. Пятерки вы свои и старших знаете, маршруты тоже. Сейчас… — Фомин взглянул на часы, — двадцать пятнадцать. Приказываю выступать! Комсомольцы с шумом поднялись со своих мест и устремились к выходу.

Климу понравились ребята из его пятерки: серьезные, подтянутые и, как видно, не из трусливых. Двое — с соседней фабрики, двое других — студенты. Одного из студентов и назначили старшим. Маршрут их пятерки был сложным: мимо кинотеатра, небольшого ресторана, павильона «Пиво — воды» и дома № 6, славившегося, как их предупредил Фомин, огромным и к тому же проходным двором и необычным скоплением хулиганящих подростков.

Около кино сразу же задержали двух спекулянтов билетами. Один из них оказался совсем мальчиком, который тут же расплакался. Второй — худой, заросший, с опухшим лицом мужчина. Он попробовал было убежать, но один из комсомольцев схватил его за рукав пальто. Тогда другой рукой спекулянт со всего размаха ударил его в грудь, сам же грохнулся на землю и дико завыл, закатив глаза. Комсомольцы столпились вокруг него, не зная, на что решиться: человек показался больным, припадочным.

— Берите его, хлопцы, — спокойно сказал подошедший милиционер. — Симулирует. Знаю я его. Хотите, могу помочь, только пост бросать нежелательно.

— Ну, вот еще! — самолюбиво заметил старший пятерки. — Сами справимся — и, обращаясь к товарищам, прибавил: — Взяли, хлопцы.

Но в этот момент спекулянт вскочил и испустил протяжный вопль. В руке у него блеснуло лезвие бритвы. Собравшиеся вокруг люди шарахнулись в сторону.

— Ой, сейчас убьет!.. Убьет!.. — испуганно закричала какая-то женщина.

Клим стоял ближе других к спекулянту, но тот бросился мимо него на одного из студентов. И тогда Клим, не задумываясь, ударил наотмашь по вытянутой грязной руке хулигана. Ударил, но не рассчитал силы. Спекулянт нелепо завертелся на месте и снова, но уже без всякого умысла, грохнулся на землю, судорожно забился и утих, закатив глаза и дергая небритым острым кадыком.

— Ну, вот и убили! — желчно констатировал какой-то мужчина в пыжиковой шапке и пенсне. — Комсомольцы, называется!

— А что, ждать, пока он тебя убьет? — запальчиво спросила какая-то девушка.

— Гражданин, видно, не успел билетик у него приобрести! — ехидно вставил какой-то паренек и весело объявил, сдернув с головы шапку: — Собираю на похороны этого типа! По первому разряду! Кто сколько может!

Клим смущенно посмотрел на своего старшего. Действительно, получилось как-то нехорошо. Но тот очень хладнокровно повторил свой приказ:

— Взяли, хлопцы. В штабе разберемся.

Клим с отвращением поспешно сгреб обмякшее, мерзко пахнущее потом и винным перегаром тело и без всякого усилия понес его сквозь расступившуюся толпу. За ним последовали остальные комсомольцы и притихший испуганный мальчишка с размазанными по лицу слезами.

— Эх, господи, пропадай моя телега! — гнусаво объявил вдруг «убитый», открыв глаза и вполне осмысленно, с откровенной злобой, косясь на Клима.

— Телега ничего, подходящая, — откликнулся все тот же паренек, объявивший о похоронах. — Сбежать не даст. С богом, православный!

Кругом смеялись люди.

Через полчаса патруль уже снова шел по своему маршруту. Около кино было спокойно, и комсомольцы двинулись дальше, оживленно обсуждая свое первое боевое крещение. Наперебой вспоминали, как в отчаянии рыдал мальчишка-спекулянт, умоляя не сообщать о нем в школу и не вызывать отца, как, освободившись из железных объятий Клима, вновь обнаглел «убитый» и с воем метался по комнате, не давая себя фотографировать. Молчал один лишь Клим. Гадливость и злость переполняли его при мысли о происшедшем.

Патруль миновал ресторан, потом павильон «Пиво — воды» и, наконец, печально знаменитый дом № 6. Повсюду было тихо. Вскоре повернули обратно.

Шел четвертый час их дежурства, время приближалось к двенадцати. Прохожих на улице становилось все меньше. Комсомольцы в четвертый, и последний уже, раз шли по своему маршруту. Все изрядно устали. Откуда-то появилась уверенность, что больше уже ничего не случится и рейд, по существу, можно считать законченным.

Мимо них по опустевшей улице медленно проехало такси; зеленый фонарик ярко горел под ветровым стеклом.

Неожиданно со стороны ресторана донесся истошный, пьяный окрик:

— Эй, извозчик!

Комсомольцы невольно ускорили шаг.

— Последний аккорд! — усмехнулся один из студентов. — Так сказать, под занавес.

Тем временем около ресторана разыгрывался скандал. Какой-то изрядно подвыпивший парень в модном пальто и сдвинутой на затылок шляпе лез в драку с шофером такси, который отказывался везти пьяную компанию за город. Две девицы испуганно жались друг к другу и неуверенно хихикали. Второй парень, выпивший, как видно, еще больше, чем его собутыльник, и по этой причине лишенный возможности активно вмешаться в развертывавшиеся события, привалился к плечу одной из девиц и возбужденно гудел:

— Дай ему, Ромка!.. Ну, дай ты ж ему р-р-раза!..

Из-за стеклянной двери ресторанного подъезда с любопытством наблюдал за скандалом швейцар. По его удовлетворенному виду можно было понять, что он считал свою задачу выполненной: пьяные были удалены с вверенного его попечению «объекта», и теперь он вполне заслуженно мог насладиться созерцанием дальнейшего хода событий. Подоспевшие комсомольцы не раздумывая и уже вполне уверенно вмешались в инцидент. При их появлении девушки поспешно потянули в сторону стоявшего возле них парня, и тот, как видно, перетрусив, послушно двинулся вслед за ними.

Но второй парень с воинственным видом обернулся к подошедшим и злобно проговорил:

— Что, все на одного, сволочи?

И тут Клим с удивлением узнал в пьяном работника охраны со своей фабрики Перепелкина.

Ростислава Перепелкина Клим знал хорошо, тот уже полгода работал на фабрике. Поступил он туда, как ни странно, на самую низкооплачиваемую должность: вахтером. На этом посту он проявил, однако, высокую бдительность: глазастый, беспокойный, сметливый, он задержал в проходной работницу, пытавшуюся вынести шкурку краденого каракуля. Вслед за тем Перепелкин выступил на общефабричном собрании с громовой речью и очень искренне, просто яростно обрушился на воровку. После этого его назначили начальником второго караула, то есть, по существу, одним из двух помощников начальника охраны. Перепелкин стал популярным человеком на фабрике, членом комитета комсомола. Ему прощали даже излишнюю франтоватость в одежде и хвастливую болтливость. И вот сейчас Клим вдруг столкнулся с ним при таких неожиданных обстоятельствах. Судя по состоянию, в котором он находился, Перепелкин мог наделать много глупостей, и Клим решил прийти ему на помощь: все-таки свой, фабричный парень. Клим вышел вперед, спокойно подошел к ощетинившемуся, готовому полезть в драку Перепелкину и положил ему руку на плечо.

— Узнаешь?

— П-п-привалов?! — изумленно пробормотал Перепелкин. — К-клим!..

— Он самый. Так что особо не шуми. — И, обращаясь к товарищам, Клим прибавил: — Я его знаю, с нашей фабрики парень.

— Ну и добре, — согласился старший пятерки. — Тогда вот что. Вы, Привалов, ведите его в штаб, а мы закончим обход. Я думаю, всем возвращаться из-за него нет смысла. Как полагаете, товарищи?

— Не убежит? — спросил кто-то из комсомольцев.

— Это от Клима-то? — откликнулся второй. — И потом он же на ногах еле стоит.

И вот они пошли по темным, безлюдным улицам — Клим и рядом пошатывающийся, все так же со сдвинутой на затылок шляпой Перепелкин. Некоторое время оба молчали. Потом Перепелкин неуверенно спросил:

— Куда ведешь-то?

Клим коротко объяснил.

— И, выходит дело, фотографировать будут, на фабрику сообщат?

— А как же?

Помолчали.

— Клим, а Клим, — понизив голос, снова заговорил Перепелкин. — Ты уж меня, брат, отпусти! Невозможно мне такое стерпеть. Авторитет подорву, понимаешь?

— Ничего. Выправишь потом.

— Слушай, Клим, — лихорадочно зашептал Перепелкин. — Ну, хочешь, я тебе денег отвалю? А?

Клим прищурился и сухо спросил:

— Это сколько же ты, к примеру, отвалишь?

— Ну, хочешь четыре сотни? А? Ну, пять, а?

— Месячную зарплату? — насмешливо осведомился Клим.

— А леший с ней, с зарплатой! — азартно махнул рукой Перепелкин. — Ты говори: согласен?

— Не дури, понял? Не дури! — строго сказал Клим.

— Не хочешь, выходит. Ну, гляди, не пожалел бы! — неожиданно меняя тон, с угрозой произнес Перепелкин.

— Милый, ты что, меня на испуг хочешь взять? — усмехнулся Клим. — Чудно даже.

— Как бы потом чудно не вышло. Как с одним человеком недавно.

— Что же это с ним вышло такое?

— А то, что был человек и нет человека.

Клим невольно насторожился. На ум пришло странное исчезновение кладовщика Климашина с их фабрики.

— Ты это про кого толкуешь?

— Сам знаешь, про кого! — все тем же загадочным и угрожающим тоном ответил Перепелкин. — Лучше со мной не связывайся, понял?

Клим резко остановился и угрюмо окинул с ног до головы Перепелкина.

— Вот что, паря, — тихо сказал он. — Ты чего это несешь? Выкладывай до конца.

— А ты кто такой, чтоб я тебе все выкладывал?

— Ну?.. — угрожающе произнес Клим.

Но тут худое, вытянутое вперед, какое-то рыбье лицо Перепелкина с большими прозрачными глазами внезапно исказилось в жалкой гримасе, длинные, тонкие губы задрожали, и он упавшим голосом произнес:

— Прости, Клим! Это я сдуру все, ей-богу! Сам не знаю, чего плету. Просто страшно мне. Пойми, Клим, страшно позора ждать! Ведь первый раз это со мной. Приятель сбил. Напился. Вот и нес сейчас черт те что…

Клим взглянул в его глаза, полные слез, и внезапно ощутил, что злость уходит, осталось только неприятное чувство досады на себя самого за то, что мог хоть на минуту принять всерьез эту пьяную болтовню.

— Пойми, Клим, — все так же жалобно ныл Перепелкин, — если такое случится, не переживу я это! Ой, господи! — Он схватился за голову и жалобно застонал. — Позор-то какой! И отца опозорил! Память его светлую. Погиб он у меня, Клим, смертью храбрых пал в войну…

При последних словах Перепелкина Климу стало не по себе. Он вдруг вспомнил своего отца, вспомнил горе свое, матери, сестер, что-то защекотало у него в горле, и он смущенно, не глядя на Перепелкина, хрипло бросил:

— Ладно уж. Валяй отсюда. И чтоб больше такого не было. Слыхал?

Перепелкин встрепенулся, обрадованно закивал головой.

— Точно! Слово даю. В жизни никогда не повторится!

Он повернулся было, чтобы уйти, но вдруг на лице его отразилась тревога, и он торопливо прибавил:

— Смотри, Клим, я тебе ничего не говорил, и ты ничего не слышал.

Он быстро зашагал в сторону и скоро исчез за углом. Климу не понравились его последние слова, даже не столько они сами, сколько тон, каким они были сказаны, полный трезвого и жгучего беспокойства. «Баламутный парень, — подумал он, пожав плечами, — сначала несет черт те что, а потом сам же и пугается».

В штабе к сообщению Клима отнеслись неожиданно спокойно.

— Ладно, — махнул рукой секретарь райкома комсомола Кретов. — Раз парень осознал, раскаялся — пусть. В случае чего мы это ему и потом припомним.

Поздно ночью возвращался Клим домой. Из головы не выходил случай с Перепелкиным. И только на углу знакомого переулка мысли неожиданно перескочили на другое. Он вспомнил, что завтра понедельник, с утра на фабрику, вспомнил все дела, которые ждут его там, и среди них новое рационализаторское предложение, которое давно не дает Климу покоя.

Подходя уже к самому делу, Клим решил, что надо будет по этому поводу завтра посоветоваться с Плышевским.

Дома все давно спали. Клим наскоро умылся на кухне, съел, не разогревая, холодную кашу. В квартире было тихо. И только старушка Аннушка, страдавшая бессонницей и отличавшаяся к тому же удивительным слухом, что позволяло ей находиться в курсе дел всех жильцов квартиры, хотя, надо ей отдать справедливость, она никогда не употребляла во зло полученные ею, так сказать, неофициальные сведения, — эта самая Аннушка и приоткрыла дверь своей комнаты, когда Клим, дожевывая на ходу ломоть хлеба, отправился спать.

— Явился, полуночник, — добродушно проворчала она. — Носит тебя нелегкая! Слава тебе, господи, живой вернулся! — И с нескрываемым любопытством спросила: — Знакомых-то кого пьяненьким приметил?

Клим отрицательно мотнул головой и вдруг опять вспомнил Перепелкина.

Сняв в коридоре ботинки, Клим осторожно проскользнул в свою комнату. Очень довольный, что ни мать, ни сестры даже не шелохнулись, когда заскрипела под ним кровать, он невольно подумал: «Ишь, набегались! А ведь воскресенье, могли бы, поди, и отдохнуть». Климу вдруг стало почему-то грустно, с этим настроением он через секунду и уснул.

Рабочий день у Клима начался с неприятного разговора, который завела с ним начальник раскройного цеха Мария Павловна Жерехова.

Это была полная, грубоватая и самоуверенная женщина, работавшая на фабрике уже не первый год, в прошлом лучшая раскройщица-скорнячка, бригадир ударной комсомольской бригады. На должность начальника цеха ее выдвинули сравнительно недавно, как одну из лучших производственниц. Однако в первое время работа у нее не ладилась, цех не выходил из прорыва. Работницы простаивали, теряя заработок, и Жерехова, «снизу» и «сверху» осыпаемая упреками и взысканиями, пришла в отчаяние, похудела и изнервничалась. И только совсем недавно, каких-нибудь два-три месяца назад, положение дел в цехе неожиданно и резко изменилось. Цех быстро выдвинулся в число передовых и стал перевыполнять план. Вот тогда-то и появилась в Жереховой та грубоватая самоуверенность, сквозь которую время от времени вдруг прорывалась почти истерическая раздражительность в отношениях с людьми, и это тем более возмущало всех окружающих, что они знали Жерехову прежде совсем другой: скромной, уравновешенной и душевной.

В этот день Жерехова обрушилась на Клима, как только он появился в ее цехе. Если признаться честно, то особого дела у Клима там не было, он наполовину придумал себе его, придумал только для того, чтобы лишний раз увидеть работавшую там молоденькую закройщицу Лидочку Голубкову, хотя и знал, что на успех ему рассчитывать нечего: успехом у Лидочки пользовался совсем другой человек.

Это была тоненькая черноволосая девушка с большими карими, то очень грустными, то вызывающе-озорными глазами, в которых временами вдруг появлялось какое-то горькое и злое недоумение. Вот таким именно взглядом она и встречала всегда Клима. И все-таки он приходил, пришел и на этот раз.

Он переступил порог и окинул взглядом громадный, освещенный лампами дневного света цех, вдоль которого с легким гудением ползла бесконечная лента конвейера. По сторонам от конвейера разместились девушки-закройщицы в черных халатах и пестрых косынках. Клим сразу нашел среди них Лидочку. Девушка сидела за своим столиком около конвейера и, наложив на очередную шкурку то одно, то другое из лекал, ловкими, заученными движениями вырезала острым ножом детали будущей шапки, потом полный комплект их складывала горкой на конвейер.

Клим еще раздумывал, подойти к Лидочке или нет, как на него обрушилась Жерехова.

— Долго я буду цапаться с вашим начальником?! Опять с утра конвейер стоял! Черта лысого я буду молчать! — кричала она, истерично блестя глазами. — Набрали сопляков-слесаришек! Вам бы только за моими девками бегать! А план — так я! Все я!

Несколько работниц с сочувственными улыбками оглянулись на Клима. Только Лидочка, которая тоже, конечно, все слышала, не подняла головы, и на этот раз Клим был благодарен ей за это.

Он покраснел.

— Я Засухина искал! — сердито буркнул он. — А конвейером вашим не занимаюсь.

Клим повернулся и торопливо вышел из цеха. «Бешеная баба какая-то!» — подумал он.

Только после обеда Климу удалось забежать к Плышевскому. Тот быстро схватил идею его предложения о двухигольной машине. Протерев замшевой тряпочкой очки, он внимательно изучил эскизы, потом как-то особенно пристально посмотрел на Клима и внушительно произнес:

— Ваше предложение, Привалов, безусловно, дельное. У вас неплохо работает голова. Будете вести себя скромно, не задевать других, и с моей помощью многого добьетесь.

«О чем это он?» — невольно насторожился Клим, но промолчал.

— Вчера в комсомольском рейде, говорят, участвовали? — неожиданно спросил Плышевский.

— Пришлось.

— И Перепелкина с нашей фабрики в нетрезвом виде задержали?

«Сообщили все-таки из райкома», — мелькнуло у Клима.

— Было дело, — коротко ответил он.

— Сильно пьян был?

— Крепко.

— Конечно, дрался, ругался, черт знает что молол?

— Да нет, ничего.

— Очень это неприятно для репутации фабрики, — поморщился Плышевский, но в тоне его Климу почудилось удовлетворение.

Впрочем, этот короткий разговор вскоре забылся. Клим вышел от главного инженера довольный, уверенный, что новое его предложение обязательно будет осуществлено.

Вечером Клим, как обычно, сидел на скамейке с Сенькой Долининым и, покуривая, неторопливо и скупо рассказывал другу о событиях вчерашнего вечера.

— Хе, Аника-воин! — насмешливо заметил Сенька. — Значит, так по уху ему и звезданул?

— Не по уху, а по руке.

— Ну и зря. Надо было сразу по мозгам бить. Враз прочистил бы! — со вкусом произнес Сенька. — Эх, меня рядом не было! — И снова спросил: — А уж потом, значит, этого Перепелкина встретили?

— Угу.

Помолчали. Сенька что-то напряженно соображал.

— Слышь, Клим, — многозначительно сказал он наконец, — я так полагаю, он тебе насчет денег лепил всерьез. Понял? И угрожал — тоже. Пьяный, пьяный, а потом сообразил, что лишнее сболтнул, ну и давай темнить.

— Кто его знает, — с сомнением покачал головой Клим. — Все-таки крепко выпивши был.

— Мало что. А денежки у него водятся. Помяни мое слово! — И, как обычно, Сенька вдруг перескочил на другое. — Интересно знать, сообщали Рыбьей кости из райкома об этом Перепелкине или нет?

— А откуда ж ему тогда знать?

— Мало откуда! — уклончиво ответил Сенька и философским тоном добавил: — Я, брат ты мой, не люблю, когда у людей невесть откуда деньги появляются. Страсть как не люблю! Почему? А потому: непонятно. А я люблю, чтоб во всем ясность была.

— Так уж и во всем? — с добродушной улыбкой спросил Клим.

— Ага! Вот, к примеру, жизнь на Марсе. Растительность там есть, каналы даже построены, лето и зима бывают, атмосфера — и та вроде наблюдается. А человек, спрашиваю, есть? Неизвестно. Потому я эту книжечку отложил, пока во всех вопросах ясности не будет. Понял?

— Все тебе сразу выложи. Больно скор.

— Не скор. Я и потерпеть могу. У меня пока на Марсе дел нет.

— Да ты к чему это завелся? — осведомился Клим.

— А все к тому же. Насчет ясности. И, между прочим, насчет денег. Что Рыбья кость, что этот Перепелкин. Сорят денежки-то. А берут откуда? Увязываешь?

— Пхе! — презрительно усмехнулся Клим. — В огороде бузина, в Киеве дядька.

— Ладно, ладно! Может, тот дядька на этой самой бузине как раз и сидит. Почем ты знаешь?

— Чудишь ты, Сенька!

— А я, между прочим, — заговорщически понизив голос, сообщил Сенька, — про Рыбью кость у Михаила Марковича спрашивал. Так, знаешь, мимоходом вроде.

— Ну и что?

— Это, говорит, богатый клиент. Главный, мол, конструктор авиационного завода, лауреат. Видал, куда загнул?

— Брешет твой Михаил Маркович! Я Олега Георгиевича знаю.

Но Клим вдруг заметил, что прежней уверенности в его суждениях о Плышевском уже не было. Вспомнил он вдруг его странный совет не задевать других, удовлетворенную нотку в голосе, когда Клим сказал, что Перепелкин ничего лишнего не молол, и невольное сомнение закралось в душу. Частичка Сенькиной убежденности, как видно, передалась и ему.

— Ты бы узнал в райкоме или там в милиции своей, что ли, — наседал Сенька, — сообщали на фабрику про Перепелкина или как?

— Время будет, так узнаю.

Но про себя Клим твердо решил все досконально выяснить…

На следующий день Клим, мрачный и задумчивый, сидел после работы на скамейке и, куря одну папиросу за другой, с нетерпением поджидал Сеньку. Тот вскоре появился.

— Что соколик, невесел? — осведомился он. — Что буйную головушку повесил? — И тут же восторженно сообщил: — Я, между прочим, знаешь, какую мировую книженцию достал? Во! — Он показал небольшую книжку, обернутую в газету. — Кассирша наша дала. На одну ночь. Про шпионов… — Он вдруг внимательно посмотрел на Клима. — Ты чего это?

— Был в райкоме. Был у Фомина. Никто на фабрику про Перепелкина не сообщал, понял?

Сенька на секунду оторопел. Потом, как бы боясь, что ослышался, переспросил:

— Не сообщал?

— Говорят тебе, что нет!

— Вот видал? — торжественно произнес Сенька и повертел пальцем около лба. — Тут у меня еще, оказывается, кое-что варит. Это дело надо как следует теперь обмозговать.

— Выходит, что так. Только бы ошибки не вышло. Чтобы, значит, зря людей не марать.

— Будьте спокойны. Дело, Клим, и правда серьезное. Давай мозговать.

Друзья сосредоточенно задымили папиросами. В темном дворе было по-прежнему тихо и безлюдно.

 

ГЛАВА 2

РОСТИСЛАВ ПЕРЕПЕЛКИН — «ЛОВЕЦ ПИАСТРОВ»

 

Все началось с того вечера, дождливого, ветреного и холодного осеннего вечера, который, однако, как казалось тогда Перепелкину, сулил ему столько удовольствий.

Еще бы! Накануне он познакомился на танцах в клубе с изумительной девушкой. Внешние данные — блеск! Она не уступала, по его мнению, любой «звезде» киноэкрана. В самом деле, высокая, стройная фигурка в модном платье из сиреневого крепа, точеные ножки, высокая, красивая грудь. А лицом — «вылитая молодая Орлова», — так мысленно определил Перепелкин.

Чтобы завоевать такую девушку, он превзошел самого себя. Он ли не был душой компании на танцплощадке, он ли не умел танцевать! То плавно, то неожиданно резко и смело вел он девушку, ближе, чем следует, прижимая ее к себе. Высокий, гибкий, в узких кремовых брюках и длинном голубом пиджаке, с лицом, полным самой вдохновенной мечтательности, он при этом казался самому себе, да и многим из окружающих воплощением гармонии танца. А сколько анекдотов, смешных и страшных историй было рассказано, сколько было упомянуто знаменитых имен в качестве личных знакомых!

Словом, в ход были пущены все самые проверенные средства. И вот девушка согласилась прийти на свидание. В тот самый вечер!

Ростислав Перепелкин, по паспорту значившийся, впрочем, Романом, втайне гордился своей пестрой, беспокойной жизнью. Кем только не успел перебывать Перепелкин после возвращения из армии! Так, некоторое время он работал культорганизатором в доме отдыха. Работа была, как он говорил, «чистой и здоровой», давала возможность на «готовых харчах» заводить интересные знакомства, в основном, конечно, с девушками, и оставляла достаточно времени для того, чтобы в самой поэтической обстановке, на лоне природы, убедить очередной «предмет» в искренности и глубине своих чувств. Чрезвычайно ценным оказалось и то обстоятельство, что по прошествии двадцати шести суток любой, даже самый неотвязный «предмет», неминуемо уезжал, хотя, как правило, в очень раздраженном состоянии, с опухшими от слез глазами и красным носиком. При этом никакие доводы Перепелкина по поводу того, что даже в международных масштабах суверенитет и невмешательство во внутренние дела друг друга являются краеугольным камнем мирной и счастливой жизни, не могли, как правило, изменить драматический характер этих последних встреч накануне отъезда.

Впрочем, недоволен был Перепелкин совсем другим, тем, что он формулировал примерно так: отсутствие «шума городского» и возмутительно малое, на его взгляд, количество причитающегося ему ежемесячно «презренного металла», или «пиастров».

Все это привело в конце концов к тому, что Перепелкин покинул свой пост и перебрался в Москву.

Здесь он одно время работал помощником администратора небольшого клуба, потом комендантом общежития, затем агентом госстраха, наконец, служащим при тотализаторе на ипподроме. Он свел дружбу с подходящими молодыми людьми — «мушкетерами», как они любили себя называть, и с весьма интересными девицами, при разрыве с которыми не только не требовалось прибегать к сложным примерам из области международных отношений, но и просто напускать на себя огорченного вида. Все было бы хорошо, но денег, этих проклятых «пиастров», трагически не хватало.

На робкие упреки матери, встревоженной постоянной сменой профессий и целой вереницей подруг, которых он порой даже представлял ей, Перепелкин отвечал с подобающим этому случаю сокрушенным видом:

— Я искатель, маман. Ловец, так сказать, прекрасного. Мне душно, понимаешь?

И только попав на ипподром, Перепелкин неожиданно почуял, что отнюдь не всех смертных гнетет отсутствие «пиастров». Около тотализатора мелькали люди, которые, не задумываясь, проигрывали за раз по крайней мере годовой заработок Перепелкина. Подобные суммы текли широко, но незаметно для постороннего глаза.

Перепелкин, чья высокая, худая фигура в потрепанном модном пальто и широкополой шляпе не внушала опасений, мог сколько ему было угодно, не отрываясь, жадно следить за этими умопомрачительными пари. Он понимал, что видит только результат, плоды какой-то неведомой ему, скрытой и очень выгодной деятельности. И Перепелкин ломал себе голову: какой? Эти солидные пожилые люди совсем не походили на воров, грабителей или спекулянтов, какими представлял их себе Перепелкин.

Но и на ипподроме, в этой жалкой роли, Перепелкин удержался недолго. Через два или три месяца он вынырнул уже в новом, довольно неожиданном даже для него качестве — заведующим буфетом на киностудии. Приятелям он говорил, что должность эта временная, многозначительно намекая на какие-то важные перемены в будущем. Понимать это надо было в том смысле, что скоро его на студии оценят и тогда карьера «звезды» экрана раскроется перед ним во всем своем ослепительном великолепии.

Пока же Перепелкин купался в лучах славы других «звезд», наблюдая их в бытовой, почти, так сказать, домашней обстановке: за кружкой пива или легким завтраком в перерыве между съемками. Иногда Перепелкин оказывал им мелкие услуги и удостаивался минутного внимания, иногда он пробирался в павильоны, жадно наблюдая за горячечным напряжением съемок, но воспринимал их не как тяжелый, хотя и вдохновенный труд, а как некую блестящую, недоступную простым смертным, увлекательную игру. Один или два раза ему довелось участвовать в массовках, и он умолил подвернувшегося фотографа запечатлеть его в одежде «солдата революции» на фоне павильонного уголка Москвы семнадцатого года.

Этот фотодокумент стал решающим подспорьем в его многочисленных романах и заставлял знакомых девиц смотреть на него с немым обожанием, пока он небрежно рассказывал о «тайнах» кино и своей дружбе с самыми знаменитыми из «звезд» экрана.

Как раз в это время с Перепелкиным случилась неприятность, которую он никак не мог и предвидеть: неожиданно для самого себя он женился. Дело в том, что молоденькая работница из осветительного цеха проявила вдруг необычайную строптивость и упорство в борьбе за свое маленькое счастье, и воспламенившийся Перепелкин, потеряв голову, пошел на «крайнее средство».

Впрочем, счастье молодых супругов длилось недолго. Перепелкин вскоре стал, вполне естественно, тяготиться семейными узами, тем более что молодая жена стала вдруг предъявлять совершенно несуразные, по его мнению, требования. Оказывается, он обязан был появляться всюду только с ней, не приходить поздно домой, приносить деньги, а за каждую ночевку «у приятеля» его дома ждали такие слезы, что у Перепелкина заранее портилось настроение и накипало раздражение. Понятно, что долго все это он терпеть не мог, как, впрочем, и его прозревшая наконец супруга, и через полгода заявление о разводе уже лежало в народном суде.

В первый раз Перепелкин не без некоторого страха переступил порог этого учреждения. Тут он узнал, что дело его «рассмотрением отложено». Потолкавшись без цели по людным мрачноватым комнатам, он собрался уже было уходить, когда внимание его привлекло необычное зрелище: раздвигая толпу, в вестибюле выстроились две цепочки солдат, и по образовавшемуся коридору под конвоем проследовали четверо небритых, угрюмых парней. Их ввели в один из залов заседаний. Подстрекаемый любопытством, Перепелкин проник туда. Слушалось дело о разбойном нападении на граждан.

Процесс подходил к концу, и суд перешел к прениям сторон. С трепетом выслушал Перепелкин гневную и суровую речь прокурора, и невольный холодок пробежал по спине, когда он услышал, какого наказания по справедливости потребовал прокурор для обвиняемых.

Вслед за ним стали выступать адвокаты. С горячностью и профессиональным пафосом, умело вылавливая все недоработки и пробелы следствия, они взывали к гуманности, напоминали о молодости обвиняемых, о горе их близких, и, в конце концов, представив все «дело» почти как шалость невоспитанных юношей (за что, конечно же, ответственны были не они сами, а школа и заводская общественность), настаивали на снисхождении. Слушая речи защитников, восхищенный Перепелкин с облегчением убедился в необъективности прокурора, ничтожности преступления и проникся жалостью и сочувствием к «заблудшим» юношам.

Приговор должны были объявить только на следующий день, и Перепелкин выбрался в коридор необычайно взбудораженный.

Теперь он уже с интересом стал проглядывать списки назначенных к слушанию дел на дверях залов заседаний и неожиданно наткнулся на «дело о хищениях в артели „Красный труженик“». Перепелкин протиснулся в переполненный зал.

Шел допрос свидетелей. Потрясенный Перепелкин услыхал о хищениях на сотни тысяч рублей, о взятках, хитроумных способах маскировки, наконец, о разгульной жизни преступников.

А на скамье подсудимых он увидел солидных, в большинстве пожилых, людей, удивительно напоминавших ему кого-то. Перепелкин напряг память. Ну конечно! Эти люди как две капли воды были похожи на тех, кого он встречал на ипподроме. Так вот где источник, вот где начало богатства, которому так жгуче завидовал Перепелкин!

И конечно же, только каким-то неверным ходом, каким-то просчетом следовало объяснить их появление на скамье подсудимых. Если же умно вести себя, то можно безнаказанно загребать денежки и жить в свое удовольствие.

Перепелкин вышел из здания суда с гудящей головой и дрожью в руках. Перед ним вдруг открылся неведомый мир, страшный и заманчивый одновременно…

С тех пор Перепелкин повадился ходить в суд, как в театр. Он пропадал там все свободное время и был теперь начинен всякими «уголовными» историями, которые потом под уважительный шепот друзей с увлечением и излагал, не очень при этом считаясь с правдой. Здесь были и никогда не происходившие в столице кошмарные убийства и лихие налеты на банки и магазины, были тупые и грубые работники милиции, неуловимые преступники, кровожадные прокуроры, несправедливые и подкупные судьи, симпатичные адвокаты…

Перепелкин в конце концов добился своего: получил развод.

А вскоре он ушел и со студии.

Он устроился на меховую фабрику в должности простого вахтера, рассудив, однако, что на этом незаметном посту он будет «занозой» для всех жуликов и сможет себя дорого продать: блеск «пиастров» не давал ему покоя.

Друзьям Перепелкин сообщил, что работает теперь «техником по охране», сообщил с таким усталым и многозначительным видом, что у этих шкодливых бездельников создалось впечатление, будто именно на его тощих плечах и лежит теперь персональная, грозная и нелегкая обязанность охранять всю фабрику.

Как уже известно читателю, неумный, но хитрый, глазастый Перепелкин на первых же порах заметно преуспел в своей новой должности, получил повышение и был даже избран в комитет комсомола. В вину ему ставились только пижонство, неуемная болтливость и легкомысленное — не более того — отношение к девушкам.

Решено было его «перевоспитать», и Перепелкин в первом же разговоре с Кругловой охотно покаялся в своих недостатках, твердо обещав «поработать над собой в плане их ликвидации в ближайшее же время».

Перепелкину все казалось, что на фабрике творятся какие-то темные дела, творятся хитро и с размахом. Но он никак не мог напасть на след, обнаружить хоть какой-нибудь, самый ничтожный кончик и уцепиться за него, заявить кому-то о себе, заставить выделить ему хоть кроху. Иногда ему вдруг приходила мысль, что все это он выдумал, что просто-напросто ему нестерпимо хочется, чтобы это так было, вот и все.

И Перепелкин терзался сомнениями.

Так было вплоть до того памятного вечера, с которого, собственно, все и началось. В тот вечер он думал только о встрече со своей новой знакомой, «неслыханной красоткой», которую обворожил накануне на танцплощадке в клубе. Но случилось непредвиденное…

Да, конечно же, все началось именно с того вечера.

В условленный час Перепелкин появился на месте свидания, у входа в сквер на площади Свердлова. Моросил нудный, мелкий дождь; порывами задувал то с одной, то с другой стороны холодный ветер. Сквер был пуст; на дорожках темнели рябоватые от дождя лужи. Шумливым потоком пересекали площадь вереницы легковых машин, автобусов, троллейбусов, текла густая толпа прохожих: рабочий день окончился.

Перепелкин поднял воротник пальто, поглубже засунул руки в карманы и, насвистывая модный мотивчик, стал вышагивать журавлиным шагом по дорожкам сквера, старательно обходя лужи и не упуская из вида каменные шары у входа. Он волновался: придет или не придет Эллочка? Заветная сотня, давно припрятанная на экстренный случай, гарантировала уютный и приятный вечер в кафе. Вот только придет Эллочка или нет?

Дождь усиливался.

Наконец у входа в сквер мелькнула стройная фигурка, и Перепелкин, забыв о лужах, устремился навстречу.

— Это жестоко — заставлять себя так долго ждать! — страдальческим тоном сказал он, приподымая в знак приветствия шляпу.

— Ну, что вы! — удивилась Эллочка. — Всего пятнадцать минут.

— О, мне они показались часами!

— Ах, вы промокли, бедняжка? — лукаво спросила Эллочка.

— Нет, нет, я этого дождя просто не замечал! То есть замечал и поэтому безумно боялся, что вы не придете.

— Ну, так теперь ваше безумие кончилось. Куда же мы пойдем?

— Надо перенести свидание с натуры в павильон, — галантно ответил Перепелкин, беря девушку под руку.

Они пересекли площадь и направились по одной из улиц.

— Из наплыва, — торжественно объявил Перепелкин, — аппарат панорамирует на средний план: вход в кафе, светящиеся шары в косых струях дождя… Крупным планом: молодая, красивая и… влюбленная пара.

— Ого! — засмеялась Эллочка. — Однако!.. Стремительность у вас действительно, как в кино, и самонадеянность…

— Я не виноват, — весело оправдывался Перепелкин, — так принято в кинематографе. Штамп! Железный закон!

Они зашли в кафе, разделись и прошли в дальний угол зала, к свободному столику. Официантка положила перед ними продолговатую папку с меню. Но в этот момент заиграл джаз.

— Танго, — мечтательно произнес Перепелкин и положил руку на тонкие пальчики Эллочки. — «Листья падали с клена». Пойдемте?

Он танцевал самозабвенно, нежно прижимая Эллочку к себе, и, погрузив лицо в ее мягкие, душистые волосы, шептал:

— Мы не случайно встретились с вами. Это судьба! Я так долго ждал вас. И тосковал. Я так одинок!

Эллочка молча улыбалась.

Потом джаз умолк, и они вернулись к своему столику.

— Вам приходилось участвовать в съемках? — с интересом спросила Эллочка.

— О, да! — небрежно ответил Перепелкин. — Не раз. Вот кстати…

И на свет появился знаменитый фотодокумент.

— А где вы сейчас работаете? — снова спросила Эллочка, вдоволь налюбовавшись фотографией.

— Сейчас? Временно на одной крупной меховой фабрике. Мне поручили наладить ее охрану. Вооруженную охрану, — уточнил он.

— Ой, как это должно быть страшно!

— Ну, что вы! К свисту пуль можно привыкнуть.

Официантка накрыла на стол. Перепелкин налил Эллочке вина, себе — коньяку и, подняв рюмку, многозначительно произнес:

— Давайте выпьем за этот вечер — вечер, с которого начнется новая, чудесная наша жизнь. Давайте?

— Просто за этот вечер, — благоразумно поправила Эллочка. — А там посмотрим, что начнется.

В это время откуда-то сбоку до Перепелкина донесся удивленный возглас:

— Гляди! Ромка! Ей-богу он, собственной персоной! И, конечно дело, не один!

Перепелкин поднял голову.

Невдалеке за столиком сидел шофер с их фабрики Григорий Карасевич. Это был невысокий крепыш, смуглый, черноволосый, с усиками, одетый, даже на взгляд Перепелкина, с излишней крикливостью. Чего стоил только один галстук — явно заграничный! — где на красном фоне были разбросаны зеленые пальмы с обезьянами и розовыми женскими фигурками.

С Карасевичем была работница их фабрики. Лида Голубкова. Ее Перепелкин узнал тоже не сразу. Ярко накрашенные губы, как-то по-особому уложенные волосы, серьги, пестрое платье с глубоким вырезом у шеи, вызывающая улыбка и дерзкий взгляд — все это так не вязалось с обычным, скромным обликом этой девушки, с обычным выражением робости и тревоги, что сейчас Лидочку действительно трудно было узнать.

— Гуляем, Ромка? — весело подмигнул Карасевич.

— А как же! — охотно отозвался Перепелкин. — Милости прошу к нашему шалашу! Официанточка одна и та же, дозволит.

Карасевич охотно согласился. За ним последовала и Лидочка. Разлили вино, коньяк и чокнулись.

— За веселую жизнь всем вам! — объявил Карасевич.

— Жить надо уметь, — нравоучительно начал захмелевший Перепелкин. — По принципу «всех денег не заработаешь, всех девушек не перецелуешь, но надо к этому стремиться!»

— Ха, ха, ха! — звонко рассмеялась Эллочка. — Прикажете и нам следовать этому принципу?

— Ни в коем случае! — ревниво замотал головой Перепелкин, и, перебив собравшегося было что-то сказать Карасевича, он запальчиво продолжал: — Ведь я это к чему привел? К вопросу о том, что надо уметь жить. А то знаете, как бывает? «Умные на поезде катаются, а дураки под поездом валяются».

— Себя ты, конечно, сажаешь в поезд, и притом в классный вагон! — ехидно заметил Карасевич.

— А то как же! Не в твою же задрипанную «Победку» садиться! — отпарировал Перепелкин. — Вот пусть девушки решат, куда бы они сели, с кем?

— Я с Гришей, хоть в «Победе», хоть так! — горячо и чуть заискивающе ответила Лидочка, и Перепелкин, хоть был уже изрядно пьян, но все же отметил про себя эту странную интонацию: «Боится, что бросит он ее, что ли?».

— А я подумаю еще! — игриво заметила Эллочка.

— Я, брат ты мой, в этой «Победе» самого Свекловишникова вожу! — обиженно произнес Карасевич.

— Подумаешь! Нашел, чем крыть! — вошел в раж Перепелкин. — Да я, может, и его за жабры возьму! Все жулики! У меня на подозрении. Захочу — и посажу. — Он поднял сжатый кулак. — Вот вы все где у меня!

Карасевич даже задохнулся от злости. Ах, так! Этот тип еще насмехается над ним! Ну, ладно! Он ему мину подложит, не обрадуется. Все в удобный момент «самому» передаст. Жуликами обзывает, тюрьмой грозит! Ладно! Попомнит Гришу Карасевича!

Между тем Перепелкин уже рассказывал притихшим и испуганным девушкам жуткую историю с тремя убийствами, случившуюся якобы совсем недавно в Москве.

— Процесс сейчас идет, — важно закончил он. — Я там присутствую.

Девушек развлекал теперь один Перепелкин. Карасевич угрюмо отмалчивался. Когда же Перепелкин и Эллочка ушли танцевать, он подозвал официантку, торопливо рассчитался и грубо бросил через плечо Лидочке:

— Пошли, ты!.. Расселась!..

Так в тот вечер Перепелкин, сам того не подозревая, приобрел опасного врага, и неожиданно пророческим оказался первый его тост за начало новой, не очень, правда, «чудесной» жизни.

В один из дней следующей недели Перепелкину пришлось долго томиться на заседании комитета комсомола.

Обсуждался вопрос о состоянии спортивной работы на фабрике. По этому вопросу ожидали самого Свекловишникова, а также председателя фабкома Волину и заместителя председателя областного совета ДСО Огаркова.

Первым пришел Свекловишников. Это был тучный пожилой человек. Из-под черного халата виднелся неряшливый костюм, плохо завязанный галстук, жирно лоснилась бугристая, совершенно лысая голова, и только из больших, мясистых ушей выбивались густые пучки волос. Свекловишников, сопя, опустился на пододвинутый стул и обвел собравшихся маленькими, заплывшими глазками.

— Шумим, комсомол… — добродушно просипел он. В комнату влетела маленькая энергичная Волина, следом за ней появились Огарков и еще один человек, высокий, подтянутый, в куртке с «молнией».

— Вот, товарищи, тренер нашей борцовской секции, — представил его Огарков, — Василий Федорович Платов.

— Так будем начинать! — решительно сказала Круглова.

Все члены комитета прекрасно понимали, чем вызван этот неожиданный наплыв «начальства».

Полгода назад специальным приказом в отдел главного механика был оформлен на свободную «штатную единицу» новый слесарь Николай Горюнов. Вопрос этот, как оказалось, был предварительно «увязан» с облсоветом ДСО. Дело в том, что Горюнов, ничего не понимая в слесарном деле, имел, однако, первый разряд по классической борьбе. Это сулило фабрике славу передового физкультурного коллектива, первенство на соревнованиях, грамоты, кубки, дополнительные ассигнования на спортивную работу и, конечно, приятно щекотало самолюбие начальства. Но на главном месте стояло соображение, так сказать, общественного, воспитательного порядка: появление чемпиона должно было вдохнуть новую струю энтузиазма и привлечь молодежь к спорту.

Действительно, на первых же областных соревнованиях Горюнов без труда завоевал первенство.

Присутствовавшие в качестве зрителей представители фабрики были искренне захвачены красивым и увлекательным зрелищем, неистово аплодировали, громкими криками подбадривали товарища и были безмерно горды его внушительной победой.

Горюнов оказался парнем общительным, веселым и хотя знал себе цену, но своим положением не козырял и успехами в борьбе не кичился.

На фабрике он появлялся редко и ни с кем особенно не дружил: пропадал на сборах, тренировках, соревнованиях. Был он до самозабвения влюблен в спорт и этой своей влюбленностью сумел заразить кое-кого на фабрике.

С десяток энтузиастов записалось в борцовскую секцию, капитаном которой считался Горюнов, а руководил Василий Федорович Платов.

После первых же месяцев тренировок фабричная команда заняла на первенстве облсовета ДСО третье место. Фабрика была охвачена ликованием, в котором потонули голоса отдельных скептиков, считавших, что Горюнов все же не по праву занимает место и получает зарплату.

Успешно выступал Горюнов и на более ответственных соревнованиях. Ему уже уверенно прочили звание мастера, первого мастера по этому виду спорта в ДСО «Пламя»!

Но вот недавно произошло несчастье: на тренировке Горюнов сломал себе руку. Уже месяц, как он лежит в больнице. Стало окончательно ясно: для спорта он пропал. Был чемпион, да весь вышел!

— А ведь какой был результативный, какой перспективный спортсмен! — горевал Платов.

Но теперь надо было спасать то, что можно было еще спасти: борцовскую команду меховой фабрики.

Первым на заседании комитета комсомола выступил Огарков. Квадратное румяное лицо его выражало суровость и непреклонную решимость.

— Главное, товарищи, не унывать, сохранить среди молодых спортсменов — борцов вашей фабрики — веру в свои силы, так сказать, энтузиазм, боевой, наступательный дух. Мы, дорогие товарищи, марксисты. Герои приходят и уходят, а народ, масса, ясно дело, остается. В данном случае перворазрядники уходят и приходят, а команда ваша должна остаться. Тут мы вправе рассчитывать на общественные организации: комсомол и профсоюз. Так что призываю вас, товарищи. На носу, так сказать, городская олимпиада профсоюзов. Ну, на первое место теперь рассчитывать не приходится, ясно дело, но второе можем занять. Как, Василий Федорович? — обратился он к Платову.

— Второе можем, — откликнулся тот. — Хорошо еще, что Горюнов уже больше ни за кого другого не будет выступать.

— Ну, а как Горюнов-то себя чувствует? — с места спросил Женя Осокин.

— Готовясь к сегодняшнему совещанию, — охотно откликнулся Огарков, — я звонил в больницу, говорил с врачом. Все в полном порядке: Горюнов лежит и уже ни за кого выступать не сможет.

— Порядочек!.. — иронически протянул Женя.

— Это надо понимать в смысле прогнозов олимпиады, — покраснел Огарков. — В другом, так сказать, гуманном смысле порядка, ясно дело, нет. Я хочу, товарищи, — продолжал он, — поставить вопрос ребром. До олимпиады два месяца. Надо вашим борцам создать условия.

— Суммы, выделенные на спортработу, уже освоены полностью, — вмешалась Волина. — У фабкома денег нет.

— Это мы наскребем, — заверил Огарков. — А вот надо путевочки.

— Ну, это, я думаю, осилим. На две недели. Под Москву.

— Вот, вот. Но это перед самой олимпиадой. А пока просьба к дирекции. — Огарков повернулся к хмурому Свекловишникову и указал рукой на собравшихся. — Тихон Семенович, от имени общественности, от имени молодежи: надо помочь.

— Как вам еще прикажете помогать? — резко ответил Свекловишников. — И так слесаря взяли себе на шею, не уволишь теперь: скажут, зачем брал? А мне, между прочим, настоящие слесари требуются, а не мифы, да еще со сломанными руками.

Всех невольно покоробили его последние слова.

— Все-таки руку он сломал, а не голову, — сердито бросил Женя Осокин. — Еще поработает.

Но больше никто ничего не сказал: Горюнов был здесь для всех, по существу, чужим человеком.

— А нам его голова и не требовалась, — проворчал в ответ Свекловишников и повернулся к Огаркову. — Ну, так чего же вы теперь хотите от дирекции? Только быстрее выкладывай.

— Освобождения, Тихон Семенович, — мягко сказал Огарков. — Ну, часика на два-три в день, для усиленной тренировки.

— Чтобы побольше рук и ног переломали? Подумаем еще.

— Вот! — воскликнул Огарков. — Ясно дело, уже начинается паника. Товарищи комсомольцы! Мы специально прибыли к вам, я и вот он. — Огарков показал рукой на невозмутимо курившего Платова. — Надо провести работу среди молодежи, среди способных, перспективных, хотя еще и не очень результативных борцов вашей фабрики…

Свекловишников тяжело поднялся со своего места и направился к двери. Проходя мимо Перепелкина, он, не останавливаясь, сухо буркнул:

— После зайдете ко мне.

Перепелкин только оторопело посмотрел ему вслед: от неожиданности он даже не успел ответить.

Заседание комитета кончилось поздно, и Перепелкин досадливо подумал, что разговор со Свекловишниковым теперь отложится, конечно, до завтра. А его разбирало нестерпимое любопытство, смешанное с какой-то непонятной тревогой: зачем он понадобился — выдвижение, разнос за что-нибудь, личная услуга или…

На всякий случай Перепелкин заглянул в приемную дирекции. Секретарши Зои Ивановны уже давно не было. На ее месте сидел ночной дежурный, с увлечением читавший какой-то пухлый роман.

— Сам-то здесь? — спросил Перепелкин, кивнув на дверь кабинета.

— Ага.

Перепелкин нерешительно приоткрыл дверь.

— К вам можно, Тихон Семенович?

— Прошу.

Свекловишников просматривал какие-то бумаги, машинально помешивая ложечкой в стакане с чаем, рядом на тарелке лежали две витые сдобные булочки.

В большом, просторном кабинете царил полумрак, горела только настольная лампа, бросая яркий пучок света на разложенные по столу бумаги.

— Присаживайтесь, Перепелкин, — добавил Свекловишников, снимая очки и устало откидываясь на спинку кресла. — Побеседуем.

По его тону Перепелкин догадался, что разговор будет мирным, а обстановка придавала ему даже некоторую интимность. Вслед за тем последовало милостивое разрешение курить, и Перепелкин окончательно успокоился.

— Ну-с, так как вам работается на нашей фабрике, Перепелкин? — отеческим тоном спросил Свекловишников. — Довольны?

— Еще бы, Тихон Семенович. Под вашим руководством…

— Ну, ну, — поморщившись, перебил его Свекловишников. — Давайте без этого. Не приучайтесь. Окладом, конечно, не очень довольны?

— Как вам сказать, Тихон Семенович… — насторожился Перепелкин.

— Так и сказать. Сам был молод, знаю, как кровь-то в ваши годы играет. И того хочется и сего…

— Конечно, Тихон Семенович, культурные запросы у меня есть, — скромно подтвердил Перепелкин, внимательно рассматривая свои ногти.

— Однако жуликов ловите усердно, — усмехнулся Свекловишников.

— Приходится, — извиняющимся тоном ответил Перепелкин.

— Так, так. Работой вашей я в общем и целом доволен. Вы, кажется, на своем месте.

— Стараюсь, Тихон Семенович.

«Куда он клонит?» — лихорадочно соображал Перепелкин, но ответа не находил.

— Вот, вот. А потому имею намерение вас поощрить. Есть у меня для такой цели фонд, — доверительно продолжал Свекловишников и с ударением добавил: — Личный фонд. Во избежание кривотолков и прочих лишних разговоров распределяю его сам.

Свекловишников выдвинул ящик стола и достал оттуда тетрадь. Когда он ее раскрыл, Перепелкин увидел вложенные между листами сторублевки. Чистый лист под ними оказался разграфленным, вверху были вписаны названия граф: «Ф. и. о… Должность… Сумма… Подпись». Под ними была заполнена только одна строчка.

— Вот. Извольте здесь расписаться, — придвинул Свекловишников тетрадь к Перепелкину.

«Началось, — с неожиданным страхом подумал Перепелкин, и руки его стали влажными от пота. — Пошли пиастры. Но за что, за что?» Он облизнул сразу вдруг пересохшие губы и не очень твердо расписался. Свекловишников веером выложил перед ним пять сотенных бумажек.

— Прошу.

Перепелкин суетливо подобрал их и, скомкав, неловко сунул в карман.

— Теперь вот что, — наставительно произнес Свекловишников, отхлебнув чай и не спеша, со вкусом разжевывая сдобную булочку. — Первое, об этих премиальных не принято судачить со всяким встречным-поперечным. Ясно? Второе. Будете стараться — через месяц подкину еще. И третье. По судам можете шляться сколько заблагорассудится, по ресторанам да кафе веселиться, танцевать тоже не грех, для того живем. Но с одним надо, Перепелкин, покончить: болтливы и хвастливы не в меру. Да-с! Солидней держитесь. Деньги, они сами за себя что надо вашим девушкам скажут.

«Все, старый черт, знает, — со смешанным чувством восхищения и тревоги подумал Перепелкин, — никуда от него не денешься».

— И последнее, — закончил Свекловишников, жирной рукой стряхивая с пиджака крошки, — положением своим на фабрике, общественным доверием дорожите. Очень дорожите. Бдительность свою удвойте. Понятно?

— Ну, конечно, Тихон Семенович. Вы же меня так стимулировали, так стимулировали, что…

— Но порядочек примем вот какой, — перебил его Свекловишников. — Ежели кого с поличным задержите, то сперва докладывайте мне, лично. А там решим, как поступить. Подход тут нужен индивидуальный, чуткий.

— Слушаюсь, Тихон Семенович. Можете целиком положиться. Муха не пролетит. Я для вас, Тихон Семенович…

Перепелкин даже захлебнулся от избытка чувств.

— Не мое добро бережете, государственное! — многозначительно произнес Свекловишников. — А для меня что. Ну, разве так, помочь в чем…

— Эх, Тихон Семенович, только бы случай представился! На деле бы доказал. Только бы случай…

На глазах у Перепелкина выступили слезы, он не на шутку разволновался и говорил очень искренне.

— Бог даст, будет случай, будет, — покровительственно произнес Свекловишников. — Докажете еще…

Из кабинета Перепелкин вышел уже с сухими глазами, подтянутый и строгий: доверие обязывало ко многому.

Прошел месяц, но случая доказать свою преданность Свекловишникову или хотя бы повышенное служебное рвение так и не представилось. Перепелкин был в отчаянии. Что же делать? Получит ли он снова эту странную, но так пригодившуюся ему премию, о которой, как его ни подмывало, он, однако, никому даже не заикнулся? Перепелкин, конечно, понимал, что дело тут не совсем чистое, ну, а если его болтовня дойдет до Свекловишникова, то что будет тогда — Перепелкину страшно было даже подумать.

Дни тянулись за днями, полные напряженного, щемящего ожидания, но Перепелкина никто не беспокоил. Между тем он с удвоенной энергией выполнял теперь свои служебные обязанности: ведь Свекловишников требовал бдительности! Ночью он тщательно проверял пломбировку цехов, чуть не каждый час обходил территорию фабрики, проверяя во всех зонах наружные посты охраны, лично занимался со сторожевыми собаками.

Но особенно бдителен был Перепелкин в час, когда очередная смена кончала работу. К этому времени он неизменно оказывался в проходной, у дверей своего кабинета, и зорко вглядывался в проходивших мимо людей, следил, как переворачивают они табель, забирают из камеры хранения свои сумки и кошелки и шумно, со смехом переговариваясь между собой, выходят мимо вахтера на улицу. Как назло, никто больше не попадался на краже шкурок.

Внимательно наблюдал Перепелкин и за выезжавшими с территории фабрики машинами, которые развозили по магазинам готовую продукцию — меховые шубы и шапки, доставляли на пошивочные фабрики кипы воротников для будущих пальто. Но и здесь отличиться не удавалось. Иногда, правда, Перепелкину казалось, что груза на них больше, чем значилось в накладных, которые предъявляли вместе с пропуском сопровождавшие машины работники магазинов, люди, как правило, обходительные, веселые и услужливые. Но не разгружать же эти машины в воротах, не пересчитывать каждую шапку?

С особым почтением пропускал Перепелкин синюю «Победу» Свекловишникова. Тот ничем при этом не выказывал своего особого расположения к Перепелкину и равнодушно кивал головой в ответ на его почтительное приветствие. Рядом за рулем сидел самодовольный Карасевич, всегда иронически и в упор смотревший теперь на Перепелкина, и тот, неизвестно почему, ежился под этим враждебным взглядом и отводил глаза.

До окончания смены оставалось полчаса. Перепелкин сидел у себя в кабинете за обшарпанным столом с отбитым стеклом, под которым лежали списки караулов, выписки из приказов, записки с фамилиями людей, которых в разное время требовалось пропустить на фабрику.

Сквозь давно не мытое окно видна была широкая, обсаженная липами аллея, которая вела к трехэтажному административному корпусу. По сторонам от него вытянулись низкие кирпичные цеха, из широких окон лился голубоватый свет. Перепелкин, закурив, подпер кулаком щеку и задумался. Так удачно начавшийся роман с Эллочкой начинал уже тяготить его. Последние дни он был занят тем, что придумывал способ как-нибудь покончить с этой связью.

Зазвонил телефон.

— Товарищ Перепелкин? В дирекцию немедленно, — услышал он знакомый голос секретарши.

Перепелкин стремительно выскочил из проходной, забыв даже накинуть пальто, и побежал к административному корпусу.

— Вот что, дорогой мой, — просипел Свекловишников, когда запыхавшийся Перепелкин плотно прикрыл за собой дверь его кабинета. — Сейчас смена кончается. Пройдет и кладовщик наш Климашин. Знаете его?

— Ну, конечно, Тихон Семенович.

— Так вот, есть у меня сведения, что вынесет шкурку. Надо задержать.

— Очень сомнительно, Тихон Семенович, — авторитетно покачал головой Перепелкин. — Не такой человек. Уж я-то народ знаю.

— Сомнительно там или нет, а проверить надо, — раздраженно ответил Свекловишников, — раз такой сигнал поступил! Причем, — он многозначительно поднял жирный палец, — сделайте это так. Пусть заберет свою сумку — он сегодня с сумкой пришел, — выйдет на улицу, а вы его потом уже догоните, вернете и проверите. Особенно сумку. Если что-нибудь обнаружите, протокол не составляйте, а ведите его ко мне немедленно. Ясно?

— Так можно ведь гораздо проще, — услужливо начал Перепелкин. — Можно…

— Проще не требуется! — перебил его Свекловишников.

Перепелкин возвращался к себе в полном смятении. Климашина он знал. Этот худощавый жизнерадостный парень с веселыми карими глазами даже у него, у Перепелкина, не вызывал подозрений. А Перепелкин умел безошибочно определять честных и смелых людей, хотя бы по одному уже чувству смущения и опаски, которые они ему всегда внушали. Так неужели?.. Перепелкин терялся в догадках.

Вернувшись к себе, он занял свой пост в дверях кабинета. А через минуту мимо него уже лился говорливый, шумный людской поток.

Вот идет Горюнов. Он уже месяц как из больницы. Пытается слесарить, но, говорят, получается плохо. Ишь как похудел, ходит угрюмый, злой, выпивать начал здорово. А заработок-то стал раза в два меньше: теперь, брат, без дураков, — сколько наработаешь, столько и получай. «Ничего, ничего, — со злорадством подумал Перепелкин, — это тебе не в чемпионах ходить».

Но вот и Климашин в своей неизменной солдатской шинели и ушанке. Он спокойно перевернул табель, получил свою сумку и, весело помахивая ею, вышел на улицу.

Перепелкин дал ему отойти подальше от фабрики и только тогда окликнул:

— Товарищ Климашин! Одну минуту!

Тот с недоумением оглянулся.

— Ба! Перепелкин! Тебе что?

— Прошу вернуться на фабрику, — как можно тверже проговорил запыхавшийся Перепелкин. — У нас сегодня выборочный осмотр сотрудников. Вы назначены, но случайно вас пропустили.

— Так в другой раз, дружище, — беспечно ответил Климашин. — Вот мой трамвай идет. И потом учти, — с шутливой многозначительностью добавил он, — молодая жена ждет. Билеты у нас. Культпоход. Потому спешу. Понял?

— Прошу вернуться. Дисциплина, товарищ Климашин, — настаивал Перепелкин, сам внутренне стыдясь этой глупой сцены. — Очень прошу, не подводите меня. По долгу службы, так сказать.

— Да господи! Ну обыскивай здесь, что ли, — с нетерпением и досадой ответил Климашин. — Сейчас все тебе карманы выверну.

— Нет, нет. Прошу вернуться, — в третий раз повторил Перепелкин. — Надо же сознательность иметь, товарищ Климашин.

— А, черт с тобой, пошли. Вот ведь пристал.

Они молча возвратились в проходную, и Перепелкин прикрыл за собой дверь кабинета. В знакомой обстановке к нему вернулись уверенность и спокойствие.

— Вот теперь показывайте ваши карманы, — сухо произнес он.

— Пожалуйста. Любуйся. Формалист несчастный! — раздраженно ответил Климашин, расстегивая шинель и выворачивая один за другим карманы. — Что, доволен?

— Доволен. Теперь посмотрим сумочку.

— Вот тебе сумочка!

Климашин отдернул замок-«молнию» и неожиданно замер. Трясущимися руками он вынул скомканную шкурку серого каракуля. Несколько мгновений он ошеломленно смотрел на шкурку, потом поднял сразу посеревшее лицо на Перепелкина.

— Это… это… откуда?

— Вам лучше знать, откуда, — строго возразил Перепелкин, сам, однако, пораженный не меньше Климашина.

— Мне? — заливаясь краской, переспросил Климашин, и глаза его сузились от злости. — Да ты знаешь, что это такое? Знаешь, как это называется?

— Знаю, знаю. Я-то знаю, — с неожиданной жесткостью произнес Перепелкин. — Знаете ли вы?

— Ни черта ты не знаешь! Это провокация! Не брал я этой шкурки! — с силой прокричал Климашин.

— Провокаторов у нас на фабрике я что-то не наблюдал. А вот… жуликов случалось, — насмешливо и уже вполне спокойно отпарировал Перепелкин. — Одну минуту.

Он снял трубку и вызвал кабинет дирекции.

— Задержан кладовщик Климашин, — с еле сдерживаемым торжеством доложил он, — у него обнаружена шкурка серого каракуля высокого качества. Как прикажете поступить?.. Слушаюсь.

— Идем, — коротко приказал он.

Доведя Климашина до кабинета директора, Перепелкин вернулся к себе. Он был не на шутку взволнован всем происшедшим, и какое-то неясное сознание своей вины в чем-то не давало ему покоя.

Через полчаса Климашин, бледный, с дрожащими губами, ни на кого не глядя, прошел через проходную. Перепелкин отвернулся.

А на следующий день под вечер он был снова вызван к Свекловишникову и получил на этот раз семьсот рублей, расписавшись все в той же тетради. Деньги были как нельзя более кстати: намечался последний вечер с Эллочкой, и Перепелкин хотел расстаться с ней красиво и ярко, как истинный джентльмен.

— Старайтесь, Перепелкин! — довольно просипел Свекловишников, милостиво пожимая ему руку. — Еще один такой эпизод — и вы можете рассчитывать ежемесячно на эту сумму.

«Ого, вот это я понимаю! — ликовал про себя Перепелкин, выходя из директорского кабинета. — Житуха пошла. Пиастры прут сами в руки. Только не теряться».

Прошла неделя. Климашин продолжал являться на работу. Только на лице его не видно было больше улыбки, а в уголках плотно сжатых губ залегла горькая, упрямая складка.

Как-то, проходя мимо Перепелкина, он остановился и, пристально глядя ему в глаза, глухо сказал:

— Думаешь, я вор, да? Врешь, брат. Я еще докажу, какой я вор, увидишь. Много кое-чего докажу.

«Угрожает, — с непонятным ему самому страхом подумал Перепелкин. — Кому же это он?» И почему-то невольно подумав о Свекловишникове, в тот же день передал ему слова Климашина.

— И это вместо благодарности, что под суд не отдал, — покачал массивной головой Свекловишников, и отвислые, склеротические щеки его еще больше побурели. — Ну да надеюсь, мы скоро от него избавимся. Надеюсь.

После этого разговора прошла еще неделя, и вот Климашин по неизвестной причине не явился на работу. А на следующий день на фабрику пришла заплаканная жена Климашина, совсем еще молоденькая, худенькая, миловидная женщина, с выбившимися из-под пестрого шарфика волосами, в скромном, поношенном пальто. Перепелкин сам проводил ее в кабинет Свекловишникова.

— Откуда я знаю, где ваш муж, — раздраженно, но вполне искренне развел тот руками. — В милицию обращайтесь, уважаемая. А мы в таком случае проверим склад. Он тут успел у нас уже отличиться.

— Он последнюю неделю сам не свой был, — прошептала Климашина. — Боюсь я, товарищ директор… Горячий он.

— Ну, и я боюсь, — отрезал Свекловишников, — за склад боюсь.

— Вы что говорите!.. Вы только подумайте, что вы говорите!.. — заливаясь слезами, пролепетала Климашина. — Да Андрюша разве может…

— Я знаю, что говорю, гражданочка. Слов на ветер не бросаю. А розыском вашего сбежавшего супруга милиция займется. Да-с, милиция.

В продолжение всего этого разговора Перепелкина била какая-то нервная дрожь, которую он не в силах был унять. Жалость переполняла его при взгляде на эту женщину — жалость и невесть откуда взявшийся липкий, отвратительный страх.

— Ну вот, полюбуйтесь! — со злостью произнес Свекловишников, когда они остались одни. — Удрал, подлец. Это же уму непостижимо!

И голос его при этом звучал так искренне, что Перепелкин не знал, что и думать. Впрочем, факт оставался фактом: был человек — и нет человека.

А через два дня, в воскресенье, выходя поздно вечером из ресторана, пьяный Перепелкин был задержан комсомольским патрулем. Вот тогда-то и состоялся его ночной разговор с Климом Приваловым — разговор, припомнив который на следующее утро, Перепелкин в страхе побежал к Свекловишникову.

— Дурак ты! — с неожиданной грубостью крикнул тот. — И дважды к тому же. Во-первых, пьешь, как свинья, и болтаешь лишнее. А во-вторых, что испугался этого молокососа. Ступай, ступай, — уже мягче добавил он. — И на своем посту рот не разевай. Лови птичек, как условились. Скоро еще одна прилетит, — многозначительно произнес он и, усмехнувшись, прибавил: — А насчет Климашина — что ж. Сбежал! Да еще, оказывается, шкурок прихватил тысяч на сорок. А охрана наша проморгала. Только и всего.

Перепелкин ушел из кабинета директора не на шутку встревоженный. «Какая еще прилетит птичка? — думал он. — И что все-таки случилось с этим Климашиным?» В то, что охрана «проморгала», он решительно не верил, а раз так, то что же все это означает?

 

ГЛАВА 3

ПРИ ЗАКРЫТЫХ ДВЕРЯХ

 

За окном мягко и беспрерывно уже много часов падали пушистые снежинки. Снег шел густо, крупными хлопьями, и Свекловишникову казалось, что где-то высоко-высоко над землей неожиданно и бесшумно лопнули гигантские снежные облака, не в силах больше сдержать великий напор этих невесомых, но страшных своим множеством снежинок.

«Так и в душе, — скорбно подумал он, прислушиваясь к тихому шороху за окном, — копится что-то невесомое, копится, а потом вдруг и прорвется. Только что это? Может, совесть?» — Он горько усмехнулся.

Была у него совесть, была, когда после гражданской войны он пришел на стройку, где вскоре был выдвинут на хозяйственную работу. Вот тогда была совесть. А потом? Заметил ли он, как затянулась душа болотной, тряской тиной, неприметно, за каждодневными делами и заботами? И когда это началось? Давно. Кажется, после рождения третьего, Вовки, когда его, Свекловишникова, Плышевский познакомил с Нонной, веселой, красивой, с которой легко забывались жалобы раздраженной жены, бесконечные разговоры о детях, очередях и ссорах с соседками, забывались и служебные заботы.

А потом были другие женщины. Он тянулся к ним, он мечтал хоть на время забыться, уйти от трудной, муторной, как ему казалось, жизни, тянулся потому, что уже не мог разглядеть в этой жизни той цели, ради которой дрался когда-то, утерял ее, эту цель, разменял на медные пятаки, соблазнился легким, краденым счастьем, минутной радостью. Тогда-то и потребовались деньги, много денег. Ловко добывать их научил Плышевский…

Да, пятеро детей у него. И все старается убедить себя Свекловишников, что это для них он делает: пусть, мол, растут в довольстве. Ну, а если по чести, то разве для них? И разве скроешь от них все, что удается скрыть от других, посторонних глаз? Вон старший, Виталий, студент, нет-нет, да и спросит вдруг: «А откуда у нас дача, папа, ведь получаешь ты две тысячи, а нас семеро? А раньше, когда строил, так и еще ведь меньше получал?» Да к тому же спросит за обедом, и сразу пять пар ясных, чистых, настороженных глаз обращаются в его сторону. Попробуй, вывернись, скрой.

Жена, та, конечно, давно догадалась, но молчит, не вмешивается, не придет на помощь. Давно у них что-то порвалось, с того, пожалуй, дня, когда вдруг узнала она о Нонне, а потом догадалась и о других. И вот молчит, поджала сухие губы.

«Вообще, папа, часто ты выпиваешь, — рассудительно замечает в другой раз Виталий. — Для этого, знаешь, тоже много денег надо. А у нас их нет, по-моему». Легко ему рассуждать — нет, есть… И Свекловишников в такие минуты вдруг с ужасом ощущает, что в груди у него поднимается волна ненависти к сыну. «Змееныш! Мой кусок ест и еще тут…» Свекловишников с трудом сдерживает себя, бормочет что-то о премиях, сверхурочных, отводит глаза и сердито сопит. И невольно в голову приходит жуткая мысль: ох, когда-нибудь они с него спросят, не госконтроль, не прокурор, а они, дети, самые, кажется, страшные его судьи!

А что делать? Внушить им другие правила жизни, его, теперешние? Пойди внуши, осмелься, попробуй! Нет, страшно, не пускает что-то, не позволяет. Видно, любит он их все-таки, любит и не желает им такой жизни.

«Ох, душно, нечем дышать в этом проклятом кабинете!» — Свекловишников непослушными пальцами расстегнул воротничок и, навалившись животом на подоконник, прижался потным лбом к холодному стеклу.

За спиной на столе зазвонил телефон. Свекловишников вздрогнул, оглянулся, секунду будто соображая что-то, потом тяжело оторвался от окна и шагнул к столу. Прежде чем снять трубку, он плотно уселся в кресло, застегнул воротничок.

— А, Поленька! Ну, здорово, здорово. Соскучилась? Сегодня приеду, — растроганно загудел он в трубку. — Да так часика через два, не раньше. Ну, приготовь, приготовь, в холодильничек поставь.

«Вот это друг, единственный, верный, — с благодарностью подумал он. — Все знает, во всем помогает, и утешит, и не продаст никому. Потом красивая, здоровая. У нее и ночевать останусь, — решил он. — Заодно и насчет магазина ее потолкуем».

В кабинет зашел высокий, худощавый Плышевский, как всегда подтянутый, самоуверенный, под расстегнутым халатом — щеголеватый, черный костюм, красивый светлый галстук. Ослепительно белый воротничок сорочки туго обхватывал его жилистую шею.

— Ты что, никак на свадьбу собрался? — усмехнулся Свекловишников.

— Да нет, прямо отсюда в театр, друзья пригласили на премьеру, — весело блеснул стеклами очков Плышевский. — А потом, естественно, банкет.

— Артисточки все, певички? Меценат, тоже мне.

— Люблю людей искусства, каюсь, — засмеялся Плышевский. — Что поделаешь, народ веселый, беспечный и при всем при том ни гроша в кармане. Приходится поддерживать.

Плышевский небрежно сунул руку в карман и принялся расхаживать по кабинету.

— Слушай, Тихон Семенович, я тут кое-что придумал, — уже другим, озабоченным тоном начал он. — Насчет этого неприятного дела с Климашиным. Давай обсудим. Жена его была у тебя вчера?

— Вчера, — хмуро кивнул головой Свекловишников.

— И прекрасно. Ты еще ничего не знал и потому вел себя вполне естественно. Я вчера советовался с Оскаром Францевичем. И он — светлая голова! — предлагает сделать хитрый и совсем необычный ход. Ты же понимаешь, Тихон Семенович, сейчас начнется шум, и немалый. Это неизбежно. Что ни говори, пропал человек. Так надо не ждать, пока шум начнется. А самим начать, первыми. Понятно?

— Положим, не совсем.

— Эх, и тугодум же ты, дорогуша! Ну, ведь всегда же вор должен громче всех кричать: «Держи вора!»

— Неуместные шутки! — сердито засопел Свекловишников. — Дурак Доброхотов и подлец! Да как он посмел? Положим, ему собственная шкура не дорога, но ведь он и других подводит под монастырь!

— Ты хочешь сказать, под тюрьму? — тонко усмехнулся Плышевский. — Это, дорогуша, тебе только со страху мерещится. Хотя, конечно, он подлец. Грязь и мерзость неслыханная. Но раз случилось, надо использовать.

— Сколько лет работаю, а такого еще не бывало, — обозлился вконец Свекловишников.

— И не будет. Случай беспрецедентный, — спокойно подтвердил Плышевский, продолжая расхаживать по кабинету.

— А все потому, что связались со всякой швалью, с подонками какими-то!

— Тоже верно. Хотя, замечу в скобках, подонок этот очень удобен, просто на редкость. Потому, собственно, и терпим его. — Плышевский достал портсигар и на ходу закурил длинную, дорогую папиросу. — Но ты не отвечаешь на мой вопрос: надо это использовать или нет?

— Ну, предположим, надо. Но как?

— Мы немедленно должны подать заявление в милицию об исчезновении Климашина и крупной краже на складе.

— Постой, постой… — встревожился Свекловишников. — А ты все уже вывез?

— Вопрос! Конечно, все.

— К этому подлецу?

— А куда же еще прикажешь, дорогуша? Так вот, значит, заявление. И не в наше отделение милиции, а сразу в МУР. Дело большое, они ухватятся.

— В МУР?

— А что? Пусть работает. Это значит, что в дело не ввяжется ОБХСС. И это все, что требуется.

— Ну, знаешь, в МУРе тоже дошлый народ сидит. Им только сунь палец — оттяпают всю руку.

— Пусть. Но ведь не голову? К тому же рука не наша, а Доброхотова. Впрочем, и он, кажется, в стороне. Ты только пойми, Тихон Семенович, надо пустить их по другому следу. Оскар Францевич прав, тут это как раз и получится. Да и у нас на фабрике не мешает кое-кого с толку сбить. А то за последнее время этих самых сознательных развелось что-то слишком много.

— Так-то оно так, — неопределенно проворчал Свекловишников, потирая шишковатый лоб.

— А раз так, то завтра с утра и пошлем! — решительно закончил Плышевский. — Текст я набросаю. Вот и все пока. — Он направился к двери, но, взявшись уже за ручку, обернулся и с усмешкой спросил: — Кстати, ты сегодня ночуешь у Полины Осиповны?

— Не знаю еще, — недовольно буркнул Свекловишников. — Почему ты так решил?

— Расстроен. Нуждаешься в утешении. Итак, о ревуар, дорогуша.

Плышевский, махнув рукой, вышел.

Свекловишников поглядел ему вслед. Ох, ловок же, шельма! А ведь как умеет жить! Квартира у него — игрушка, музей, картинная галерея. И знакомых тьма, все артисты, музыканты. Ну, впрочем, и в деловом мире у него знакомых хватает, обижаться не приходится. Откуда это у него все?

И много ли, собственно говоря, знает Свекловишников о своем компаньоне? Положим, кое-что все-таки знает. Не от него самого, конечно, а так, от общих знакомых: Плышевский — фигура среди «дельцов» заметная. Рассказывают, что родом он из богатой семьи крупного петербургского чиновника, учился за границей — Гейдельберг, Сорбонна, Иена. Аристократ, сукин сын, голубая кровь. В годы нэпа — своя меховая фабричонка. А брат его, говорят, вначале пошел по дипломатической линии, революция застала его в Лондоне, там и остался. Потом этот брат стал будто бы заправилой в какой-то меховой компании. Наследственное у них это, что ли?

И тут передают одну темную историю. Зная Плышевского, поверить в это, вообще-то говоря, можно. Каждый год на международные пушные аукционы в Ленинград приезжает представитель этой компании, от брата. И в эти дни Плышевский обязательно оказывается тоже в Ленинграде. И вот этот самый представитель будто бы продает ему доллары во много раз дороже официального курса. На полученные от Плышевского советские деньги иностранец, в свою очередь, закупает в магазинах антикварные вещи и другие ценные товары соответственно во много раз больше, чем мог бы, если бы обменивал доллары в банке.

Словом, бизнес! Но и Плышевский, конечно, в таком случае в накладе не остается. Однако что он делает с этими долларами, никому не известно. Но что-то делает, это уже факт. Валютчик он крупный…

А в тридцатом году фабричонку его все-таки конфисковали, говорят. Вот после этого он и работает на государственных меховых фабриках и в артелях. Ворочал, передают, большими делами. Привлекался по трем процессам. Но из первых двух вышел «сухим, под чистую», а по-третьему получил пустяковый срок. И ворожил ему каждый раз будто бы все тот же Фигурнов, в двадцатые годы у него же на фабрике юрисконсультом служил. Дружба старинная. И до сих пор как что — к Оскару Францевичу, «светлой голове».

Да, за таким, как Плышевский, он, Свекловишников, как за каменной стеной. Вот и сейчас придумал же: самим в МУР сунуться! Что и говорить — нахально. Но уж Фигурнов-то знает, что советует: он на этом «собаку съел»; шутка ли — четверть века, поди, в адвокатуре! Да и сам Плышевский — тоже ловкач первейший. В жизни бы ему, Свекловишникову, не придумать таких махинаций с «отходами», с обменом шкурок в цехе Синицына. Ну, а что выкинул Плышевский с Жереховой? Это уже, так сказать, «высший пилотаж». Конечно, если бы директором оставался Петр Матвеевич, то у Плышевского этот номер никогда не прошел бы. Но прежнего директора выдвинули на ответственную работу в министерство, а Свекловишникова, который был его заместителем по снабжению и сбыту, временно назначили исполняющим обязанности директора. Вот Плышевский и развернулся. Между прочим, он его и с Полей познакомил.

Капитал у Плышевского громадный, это уж точно. Ну, а где хранит, в каком виде, так это разве узнаешь? Глупо даже пытаться.

Интересно, неужели ему никогда не бывает вот так же минутами страшно, как Свекловишникову, нестерпимо страшно и тошно, жить тошно, есть, пить, спать, работать? И ведь тоже дочь есть, хоть одна, а дочь. И неужели она никогда не задает ему тех же вопросов, что и его Виталий: «Откуда, папа?..» Впрочем, кто ж его разберет, этого Плышевского! Снаружи, кажется, обходительный, простой, даже мягкий, а копни — кремень, глыба бесчувственная, весь, как в броне. Да, недаром говорят: чужая душа — потемки, особенно душа такого человека, как Плышевский, темна, ох, темна!

Свекловишников тяжело вздохнул, потом встал, потянулся до хруста в суставах, достал из шкафа пальто, шапку, погасил лампу и вышел из кабинета.

Фабрика начинает работать рано. Еще сумерки стоят над городом, а к проходной уже вереницей тянутся люди.

Ярким голубым сиянием полны широкие окна цехов. Там, внутри, над конвейерами и рабочими столами протянулись кумачовые полотна лозунгов, на подоконниках и специальных полках вдоль стен разместились бесчисленные горшки с цветами, приглушенно играет радио.

Девушки неспеша расходятся по своим местам, весело переговариваются, смеются, шушукаются, пристроив на столиках зеркальца, поправляют прически, кокетливо повязывают пестрые косынки, кое-кто даже подмазывает губы, пудрится — ну, просто как будто на бал собираются, а не работать.

Жерехова наблюдает за ними через открытую дверь своего кабинета, отгороженного от цеха тонкой, фанерной стенкой.

Вот мелькнула перед ней худенькая фигурка в цветной косынке — Лидка Голубкова. Уже много дней приглядывалась к ней Жерехова. Что-то творится с этой девушкой неладное. Еще недавно была тихая, скромная, а сейчас не узнать. На прошлой неделе вдруг нагрубила мастеру, та ее попробовала осадить, так Голубкова такую истерику закатила, что мастер не знала, что и делать, сама перепугалась, ушла, а Голубкова нахально улыбнулась ей вслед как ни в чем не бывало. И еще кое-что поважнее стала замечать за ней Жерехова. Такое уж никак упустить нельзя, надо рассказать Плышевскому.

В кабинет к Жереховой забежала Валя Спиридонова, рыжая, веснушчатая, хитрая, сама широкая и неуклюжая — «кобыла», звала ее про себя Жерехова. Спиридонова плотно прикрыла за собой дверь и вполголоса спросила:

— Мария Павловна, какой товар сегодня работать буду?

— Каракуль, Валечка, как всегда. И по тем же лекалам, — многозначительно добавила Жерехова, доставая из самого дальнего угла кабинета из-под груды какого-то хлама стопку лекал. — Держи вот.

— А все шапки в наряд пойдут, как вчера?

— Нет, Валечка. Сегодня двадцать не пойдут. Я на финише твою карточку заберу, будто для проверки. Потом наряд закроем. А за эти двадцать рассчитаемся, как обычно. Поняла?

— Поняла, Мария Павловна.

Спиридонова хитро улыбнулась и выбежала из кабинета.

Минуту спустя примерно такой же разговор произошел и с Зоей Белкиной, маленькой, вертлявой девушкой с узеньким, плутоватым, как у хорька, личиком.

Тут Жерехова спокойна: эти две не подведут, привязаны самой надежной цепочкой — деньгами. Для них лишняя тысчонка в месяц — не шутка, ради этого будут молчать как рыбы.

Но вот в кабинет зашла Аня Бакланова. Жерехова настороженно, исподлобья взглянула на девушку. От этой ничего хорошего ждать не приходится: комсорг цеха, язва. Она и дверь за собой не прикрыла, говорит громко, уверенно:

— Мария Павловна, девушки опять недовольны. Нет порядка. На последнем комсомольском собрании ведь говорили…

— Ты мне опять работать мешаешь! — взорвалась Жерехова. — Опять! В мои распоряжения вмешиваться не позволю! Слышишь?

— Не кричите на меня, Мария Павловна, — с трудом сдерживаясь, ответила Аня. — Криком рот не заткнете. Я не от своего только имени говорю.

— А, ты еще грозить! Комсорг называется! Да тебе, склочнице, знаешь где место?..

— Почему только Спиридоновой и Белкиной крупный товар идет? — краснея и волнуясь, спешит высказаться Аня. — А другим почти все мелочь, кроить из нее мука одна. Все говорят, любимиц себе завели.

— Ах так, любимиц? Кто говорит? Скажи, кто? Я им дам любимиц!

— Ну, например, я, — неожиданно спокойно ответила Аня. — А если вы не хотите считаться с комсомольским собранием, я в партком пойду, к Тарасу Петровичу. Вот!

— Парткомом пугаешь? Иди! Доноси! Не боюсь — закричала Жерехова.

Аня еще сильней покраснела и выбежала из кабинета, сильно хлопнув дверью.

В этот момент на весь цех зазвенел звонок, и через минуту мерно загудел конвейер. Рабочий день начался.

Жерехова еще долго не могла успокоиться. Потом она зашла в кладовку, просмотрела доставленные из цеха заготовок «паспорта» — кипы подобранных шкурок, отложила самые мелкие и пошла с ними к Синицыну. Там они уже вдвоем осуществили нужную операцию.

В самый разгар их работы зазвонил телефон.

— Никодим Иванович, привет. Говорит Свекловишников. Отбери-ка лучшего товара головок сто, на показ в министерство. Еду к двум часам.

— Слушаюсь, Тихон Семенович, — угодливо ответил Синицын. — Все будет сделано. В лучшем виде. И в машину к вам уложим. Не извольте беспокоиться.

Старик Синицын, худенький, седенькая бородка клинышком, очки на широком красном носу, был человек прежнего закала, еще в двадцатые годы на фабрике Плышевского начинал. Прошел, можно сказать, «огонь, воду и медные трубы». Был он опытнейший меховщик и ловкач «первой руки».

Среди дня Жерехову вызвали в кабинет главного инженера. Там шло совещание. Выступал Плышевский.

— Мы должны, товарищи, приложить все усилия, чтобы фабрика выполнила квартальный план. Продукция наша идет в руки советским людям. Так что наша ответственность огромна, товарищи. Это надо всегда помнить, когда мы решаем мелкие, будничные вопросы нашей борьбы за план. Какие же вопросы являются тут главными, товарищи?

— Главное тут товар, — заметил кто-то. — Будет товар — будет и план.

— Верно, — кивнул головой Плышевский. — Во-первых, товар. По этому вопросу могу сообщить следующее. Я лично договорился с Казанью. Вчера нам отгружено пять контейнеров овчины, завтра — еще шесть. Кроме того, сегодня же московский комбинат дает четыре тысячи головок каракуля и смушки.

— Ого! Вот это да!.. — раздались восхищенные возгласы. — Здорово нажали! Теперь живем!

— Но это, товарищи, еще не все, — продолжал Плышевский. — У нас на фабрике есть внутренние резервы повышения качества, их надо вскрыть. Так учит нас партия. Первое, товарищи, — это рабочее изобретательство. Примером может служить здесь хотя бы молодой наш слесарь Привалов. Но и это еще не все. Нам надо больше заботиться о рабочих. Недавно я побывал в нашем общежитии. Плохо еще там, товарищи. Партия требует от нас чуткости и заботы о людях, и мы, советские руководители…

Плышевский говорил еще долго. Потом коротко обменялись мнениями, и совещание окончилось. Все шумно поднялись со своих мест.

— Жереховой задержаться, — громко объявил Плышевский. — Ну-с, Мария Павловна, — начал он, когда они остались одни. — Так как обстоят наши дела, дорогуша?

— Все ругаюсь, Олег Георгиевич, до хрипоты ругаюсь, — раздраженно ответила Жерехова. — Никаких нервов не хватает.

— Ну, ну, спокойней надо, — усмехнулся Плышевский, тщательно протирая замшей стекла очков. — Две у тебя сейчас «левые» шапки шьют?

— Две. Спиридонова и Белкина. Они у меня вот где, — сжала маленький грязный кулак Жерехова. — А сотня других девок покоя не дает. Глазастые больно… Сегодня эта Анька Бакланова так прицепилась…

— Ай, господи! — брезгливо перебил ее Плышевский. — Я ведь не о том. Мало двоих-то, понимаешь?

— Вот и я говорю. Есть еще одна у меня на примете, — поспешно проговорила Жерехова. — Лидка Голубкова. Точно говорю, тащить она стала шкурки-то. Уж что с девкой стряслось, не знаю, но только стала тащить. Вот ее бы, — она сделала выразительный жест рукой, — и под ноготь!

— Это можно, — задумчиво почесал за ухом Плышевский. — С умом только. Ну-с, а насчет шкурок у Никодима-то была?

— Была. Все сделали, как надо. Штук шестьдесят получилось.

— Маловато.

— Так со вчерашними как раз сто. Тихон Семенович и увез.

— Так, так, знаю. А шапки твои мы сегодня же к Середе забросим, на свободное место.

— Господи, избавиться бы от них поскорее. А то девки мои не ровен час…

— Нервничаешь ты, Мария Павловна, — укоризненно покачал головой Плышевский. — На людей зверем бросаешься. Разве так можно?

— А жизнь-то у меня какая, — неожиданно всхлипнула Жерехова. — Кусок каждый поперек горла становится. Одна в комнате оставаться боюсь. Все жду, вот-вот придут. — И уже сквозь слезы продолжала: — Вчера котенок со стола прыгнул, так у меня сердце аж зашлось. Разве это жизнь?

— Ну все-таки дачу-то строишь?

— Опостылела она мне, эта дача.

— Ничего, лето придет — отдохнешь там в свое удовольствие. На Кавказ съездишь, подлечишься, погуляешь вовсю. Деньги, они, дорогуша, великие лекари и исцелители. Приедешь — не узнаем тебя. Ну, ну, веселей смотри. На людях сейчас появишься.

— Я уж и то, — спохватилась Жерехова, вытирая платком слезы, и громко высморкалась.

— Вот и хорошо. А теперь ступай, дорогуша.

Жерехова тяжело поднялась со своего места.

— Насчет Лидки-то Голубковой не забудь, Олег Георгиевич, — напомнила она, берясь за ручку двери.

— Не беспокойся, — усмехнулся Плышевский. — От нас эта птичка теперь никуда не улетит. Коготок увяз.

Жерехова вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Плышевский еще несколько минут задумчиво барабанил по столу, потом вдруг вспомнил что-то, улыбнулся и, сняв телефонную трубку, набрал номер.

— Розик? Здравствуй, кошечка, это я, — нежно проговорил он. — У тебя сегодня спектакль? Чудесно. Да, как условились. Там сейчас цыгане выступают. И среди них одна… Ну, ну, не ревнуй. Помни наше условие. Прощай, дорогуша.

Плышевский повесил трубку и, все еще улыбаясь, энергично потер руки.

Лидочка Голубкова до сих пор не могла понять, почему ей так запал в душу короткий разговор, который был у нее чуть не полгода назад с Климом Приваловым. Всего полгода назад, а можно подумать, что это было давным-давно, в какой-то совсем другой, далекой жизни. Почему же она так часто, особенно теперь, вспоминает этот разговор? И Клим-то ей в общем совсем безразличен — громадный, молчаливый, к тому же плохо одетый, он небось во время танцев все ноги отдавит. И разговор-то этот был, кажется, самый обычный: мало ли парней за ней пыталось ухаживать! Правда, Клим очень настойчивый, постоянный, раз влюбился в нее — и уже год ни на какую другую девчонку не смотрит, это Лидочка знает точно, от подруг, и это, конечно, все равно приятно. Но разве можно было сравнить этого Привалова с Гришей?

Какой он, Гриша, красивый! И как красиво он за ней ухаживал, просто, как в кино. Все цветы дарил, одеколон, а однажды такую косынку принес — все девчата чуть не умерли от зависти. И слова он ей говорил такие необычные и нежные, что голова кружилась, а Гриша при этом улыбался ласково и ослепительно, тоже прямо как в кино Самойлов. Ну, куда Привалову до него! И все-таки этот разговор…

Клим дождался ее тогда на улице, возле проходной. Она вышла с девчатами. Он подошел и сказал:

— Лид, мне поговорить с тобой надо.

Лидочка подмигнула подружкам, те отошли и принялись о чем-то шушукаться, поглядывая на них. А Клим — вот ведь всегда умеет испортить настроение — угрюмо так и брякнул:

— Ты, Лид, почему сегодня такая вроде бледная и плакала с утра чего-то? Тетка, что ли, доняла или мачеха эта самая?

Все ему, видите ли, сказать надо! Это он, конечно, от девчат дознался, что живет Лидочка с теткой, а у отца другая семья, и мачеха видеть ее не хочет, на порог не пускает, да еще отца против нее настраивает, гадости говорит. Отец, конечно, не верит и любит Лидочку, но человек он уж очень какой-то робкий и у жены под каблуком, слово поперек сказать боится. А тетка, она больная и потом жадная, все ворчит, но пока Лидочка ей все деньги отдавала, тетка ее терпела. Но до всего этого Привалову, да и вообще никому дела нет. А Гриша, он ничего про ее жизнь не спрашивал, и это Лидочке было больно. Но Климу она, конечно, ничего тогда не сказала.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — ответила она ему с вызовом.

— Ты это, Лид, зря, — серьезно сказал Клим. — Я же все вижу. Нелегко тебе…

Много он видит! Лидочка тогда здорово рассердилась и ядовито, стараясь как можно больнее его уколоть, громко спросила, так, чтобы слышали и девчата:

— А ты что, спасательная команда при фабкоме? Или, может быть, в жены меня хочешь взять, к себе в комнату, вас там, кажется, только четверо?

Ого, как покраснел тогда Клим! Странно только, что не разозлился, а так грустно на нее посмотрел, что у Лидочки на секунду даже что-то защемило в груди. А Клим сухо ответил, глядя уже в сторону:

— Я-то думал, как лучше. Не хочешь говорить — не надо. А насмехаться я тебе права не давал, поняла? Счастливо тебе жить дальше.

Счастливо… Так думала и Лидочка. А счастье-то и не вышло. Даже наоборот.

Она была без ума от Гриши, просто как будто сдурела. Ей так хотелось понравиться ему крепко-крепко. А для этого надо быть красивой, она это твердо знала. И Лидочка просиживала ночи напролет, сама переделывала свои платьица, сверяясь с последним рижским журналом мод, который выпросила у одной из подруг (он стоит тридцать рублей — это ведь немалые деньги). Сама укорачивала подолы, рукавчики, пришивала новые пуговицы, воротнички и легкие капроновые шарфики. Чего она только не придумывала! А кое-что пришлось и покупать. Что же поделаешь? Только очень боялась тетки. А та в первый же месяц, получив на шестьдесят четыре рубля меньше, прямо извела Лидочку упреками и угрозами выгнать из дому.

— Вот увидите, тетя, — вся трепеща от волнения, уверяла ее Лидочка, — скоро женится он на мне. У него денег много (знала, чем взять старуху!). Тогда вместе жить станем, вам будет у нас хорошо.

И уже замки воздушные строила, рисовала, не жалея красок, будущее свое счастье и тетино, конечно.

Теперь они с Гришей гуляли каждый свободный вечер, уходили далеко-далеко по Нескучному саду, где никого не было. Ох, эти душные, жаркие летние вечера! Гриша крепко обнимал ее и целовал прямо в губы. И Лидочка потом уже не отворачивалась…

А Гриша все так и не заговаривал о женитьбе, и она молчала, боялась чего-то и стеснялась. Потом Гриша начал реже приходить на свидания, отговаривался работой. И в это время Лидочка почувствовала, что у нее будет ребенок.

В первую минуту, когда это дошло вдруг до ее сознания, она вся оцепенела от ужаса, сжалась в комочек на кровати — была ночь, которая уже бессонная ночь! — и ей показалось, будто медленно останавливается сердце, голова закружилась, опять подступила тошнота, и Лидочка решила, что сейчас умрет в этой кромешной тьме, под храп тети и равнодушное тикание часов на стене. «Ну и пусть, — в отчаянии подумала она, — пусть, даже лучше».

На следующий день в обеденный перерыв она разыскала Гришу, хотела сказать ему, признаться, но губы вдруг так задрожали, что Лидочка поняла: только произнеси она слово — и сразу заплачет. А кругом люди. И она только подняла на него глаза, жалкая какая-то и самой себе противная.

Гриша взглянул на нее как-то странно, с прищуром и насмешливо сказал:

— Ты бы хоть подкрасилась, что ли. Зеленая вся какая-то стала. Смотреть не хочется.

Подбородок у Лидочки задрожал, и Карасевич, поняв, что она сейчас расплачется, оглянулся по сторонам и раздраженно добавил:

— Сегодня вечером увидимся. Прошвырнемся по центру. А если дождь, то уж в кафушку тебя отведу. Людей пугать там будешь.

И Лидочка, сама себя не узнавая, жалобно и заискивающе пролепетала:

— Куда же мне прийти?

— Куда надо, туда и придешь. Потом скажу, — грубо ответил Карасевич и, засунув руки в карманы, пошел прочь.

Это был тот самый дождливый, холодный вечер, когда они встретили в кафе Перепелкина. Лидочка тогда все-таки сказала Грише, что она беременна, и тот даже изменился в лице.

— Этого еще не хватало! — злобно проговорил он. — Спасибо за подарочек. Дура последняя.

И Лидочке вдруг показалось, что она летит куда-то вниз: так закружилась опять голова. Она закрыла глаза и крепко уцепилась руками за стол.

— Сиди, как люди, ты… — зашипел Карасевич. — Вон Ромка с нашей фабрики. Увидит еще.

И Лидочка заставила себя открыть глаза и даже улыбаться.

А потом они вышли из кафе, прямо под дождь, и Гриша был еще злее, как будто она была виновата, что он поссорился с этим Перепелкиным. Но Гриша сказал, что во всем виновата она, что все несчастья в жизни у него от нее и что она теперь может выпутываться сама как хочет, с него хватит.

Лидочка побрела домой одна, пешком, через весь город и всю дорогу проплакала. А пришла она такая мокрая от дождя, что тетка сначала не заметила ее слез. А когда заметила, стала так ее донимать, что Лидочка не выдержала и в отчаянии все ей рассказала.

С того дня началась у Лидочки страшная жизнь. Тетка превратилась в тирана, мачеха злорадствовала, а отец проклял ее со всей жестокостью тупого и слабого человека.

И тогда в исстрадавшейся душе Лидочки вдруг закипела злость на всех людей без разбора. Ах, так, все против нее? Пусть! Она справится сама, всем им назло! Но на фабрике никто не должен знать об этом — никто. Лидочка отыскала одну старуху, маленькую, седенькую, лукавую, все умевшую, и попросила помочь в своей беде, обещав расплатиться в будущем.

— Ах ты, касаточка, ах ты, несмышленая! — притворно вздыхала старуха. — Ну как не пожалеть-то тебя, как не помочь?

И сделала все, что требовалось.

— Жить уметь надо, милая, — говорила она, склонившись над бледной, без кровинки в лице, Лидочкой. — Отлежись, отлежись, не потревожу, не бойся. Мужики, они что? — продолжала она, усаживаясь возле кровати. — Все как есть подлецы. С ними играть надо, свою выгоду блюсти. Только скажи, я тебе хоть завтра такого богатого дурака найду, не нарадуешься.

Лидочку всю передернуло от этих слов, и она с отвращением и испугом посмотрела на старуху.

— Не по вкусу? — сочувственно откликнулась та. — И ладно, и забудь. Только жить-то, милая, как-то надо. И должок мне вернуть надо, да не малый! Вот и соображай. К примеру, может, с фабрики-то своей какую ни на есть шкурку принесешь! Я тебе ее и зачту. А то и две прихвати.

Лидочка ничего не ответила, только закрыла глаза, ее всю трясло, как в лихорадке.

Поздно вечером она кое-как добралась до дома, за ночь отлежалась и утром пошла на работу.

Подруги встретили ее настороженно, сочувственно, но ни одна не решилась заговорить. А в обеденный перерыв к ней подошла Аня Бакланова.

— Вот что, Лида, — решительно сказала она. — Мы у тебя вчера дома были. Тетка твоя страх один, что на тебя наговорила.

При этих словах Лидочка закусила губу, лицо у нее стало злым и упрямым, но Аня не дала ей ответить.

— Я тебя не собираюсь допрашивать. Что было, чего не было — ладно. Одно тебе скажу: ты с этой старой каргой не живи больше. С завтрашнего дня перебирайся к нам в общежитие. Поняла? Я с Волиной уже договорилась, ордер тебе выписан. А если о чем посоветоваться хочешь, то приходи в комитет. Круглова уже в курсе.

— Это в каком еще курсе? — криво усмехнулась Лидочка.

— Ну, твоих дел, что ли.

— Каких дел?! Что вы знаете о моих делах?! — пронзительно закричала Лидочка. — Чего вы суете нос, куда вас не просят! И никуда я не пойду жить! И отстаньте от меня! Отстаньте! Отстаньте! — в исступлении повторяла она, с ненавистью глядя на Бакланову.

В тот день Лидочка незаметно и вынесла с фабрики первую шкурку, а через два дня — вторую.

Вскоре ее вызвала к себе Круглова. Лидочка, конечно, не пошла бы, но за ней явилась Соня Плецкая, технический секретарь комитета, строгая, решительная, и Лидочка подчинилась. Ей вдруг стало невыносимо жаль себя. Тихая и покорная, побрела она за Соней.

Когда пришли в комитет, Соня сказала:

— Садись. Жди. Сейчас выясню обстановку.

Она скрылась за дверью.

— Велела подождать, — сказала Соня, появляясь через минуту. — С горкомом разговаривает.

Лидочка долго сидела на диване, перебирая в руках косынку, ту самую, что подарил когда-то Карасевич (она теперь даже в мыслях называла его только по фамилии). Темные курчавые волосы ее были небрежно собраны на затылке, уголки губ нервно подергивались.

Неожиданно в комнату зашел Клим Привалов. Он внимательно, серьезно посмотрел на Лидочку и, обращаясь к Соне, спросил:

— Зачем Круглова вызывала?

— Зайди и спроси, — пожала плечами Соня.

— Я потом зайду, раз тут уже ждут.

И вышел. А Лидочка вдруг снова вспомнила свой разговор с ним, и ей впервые стало почему-то совестно перед Климом.

Из двери выглянула Круглова.

— Заходи, Голубкова, — сказала она.

Лидочка вошла. Круглова велела ей сесть около стола, сама опустилась в свое кресло, зачем-то переставила чернильницу, подвинула пресс-папье и, не глядя на Лидочку, сказала:

— Давай, Лида, поговорим откровенно.

Она умолкла, не зная, видно, с чего начать, потом, чуть покраснев, сказала:

— Между прочим, Лида, у тебя большая задолженность по членским взносам. Так нельзя. Это нарушение устава. Надо погасить из первой же зарплаты. Хорошо?

Лидочка безучастно кивнула головой. А Круглова, уже увереннее, продолжала:

— И вообще, ты оторвалась от организации, от коллектива. С этого все начинается, имей в виду. Всякие там… семейные и личные неприятности.

— С чего же они начинаются? — тихо спросила Лидочка, подняв на Круглову свои большие карие глаза, в которых навернулись вдруг слезы.

— Ну, как с чего, — неуверенно ответила Круглова, — с этой… с моральной неустойчивости, с отсутствия правильной перспективы в жизни.

— Перспективы, — горько усмехнулась Лидочка. — С чем ее едят, эту вашу перспективу?

— Я, может быть, не так сказала, — смутилась Круглова. — Но ты же меня понимаешь? Лида, давай говорить начистоту, — решительно произнесла она. — Расскажи, как ты живешь, чем мы тебе помочь можем?

— Ничем мне помогать не надо, — устало возразила Лидочка.

— Нет, надо!

— Нет, не надо!

— Надо. Я же знаю. Ну, чего ты скрываешь?

— Что вы знаете, что? — запальчиво спросила Лидочка. — Откуда вам знать?

— Сигналы получила. От актива.

— Ах, сигналы? Ну и сигнальте, сколько влезет! А мне плевать!

— Ну, Лида, — вдруг как-то жалобно произнесла Круглова. — Ну, ведь мне же надо знать, пойми. Я же секретарь комитета.

— А что мне с твоего секретарства? Я же сказала: членские взносы уплачу. Все! А в душу ко мне не лезь! Ясно? И без тебя тошно!

Лидочка вдруг вскочила, глаза ее смотрели сухо и зло.

— И идите вы все к черту! — крикнула она и выбежала из комнаты.

Круглова ошеломленно смотрела ей вслед.

На следующий день Лидочка решила вынести с фабрики еще одну, третью по счету, шкурку. Надежно запрятав ее в широкий рукав платья, она после окончания смены направилась к проходной.

Лидочка уже перевернула табель, когда перед ней неожиданно выросла тощая фигура Перепелкина. Растянув в улыбке длинные губы, он с изысканной вежливостью произнес:

— Прошу зайти в мои апартаменты.

— Это зачем еще? — испуганно спросила Лидочка.

— Требуется смена декораций. На фоне служебного кабинета крупно: он и она. Драматическое объяснение.

— Никуда я не пойду. Пусти, — попыталась оттолкнуть его Лидочка.

Но Перепелкин уже цепко держал ее за рукав пальто.

— Попрошу без эксцессов. Не создавайте массовок.

Выходившая с фабрики вместе с Лидочкой Аня Бакланова сердито крикнула:

— Эй, кавалер! Чего к девчонке прицепился? А ну, дай проходу!

Перепелкин весело возразил:

— Анечка, мечта моя, вас вызовут. В этой мизансцене вы не участвуете. Пошли, девушка, пошли.

В это время к ним подошел Клим, тяжелым взглядом измерил Перепелкина и коротко спросил:

— Ты чего это?

— Вот, Климушка, — начиная нервничать, пожаловался Перепелкин. — Я же при исполнении служебных обязанностей. Выборочная проверка. А они срывают мероприятие.

Клим как будто и не видел перепуганного, бледного лица Лидочки. Глядя куда-то в сторону, он с усилием проговорил:

— Веди, раз так. И баста.

В проходной уже образовалась пробка.

— Давай, служба, действуй, — поддержал Клима Женя Осокин. — Все законно, и обижать никого не должно.

Довольный Перепелкин провел Лидочку к себе в кабинет. Закрыв плотно дверь, он повернулся к девушке и насмешливо спросил:

— Сама отдашь или обыскивать будем?

— Чего тебе отдавать?

— Ну, ну. Все известно. У меня, знаешь, глаз — алмаз, насквозь все вижу. Так как же?

Лидочка молчала.

— Да ты не бойся, — вдруг заговорщически понизил голос Перепелкин. — Обойдется без суда и следствия. Я даже протокола составлять не буду. Просто отправлю на беседу к Свекловишникову, и все тут.

У Лидочки по впалым щекам потекли слезы, но она продолжала молчать.

— Да я тебе говорю: ничего не будет, — уже искренне стал уверять ее Перепелкин, тронутый немым отчаянием, которое отразилось на лице Лидочки. — Ну, провалиться мне, ничего не будет.

Через несколько минут в кабинет Свекловишникова под конвоем Перепелкина вошла Лидочка. На директорский стол была положена украденная ею шкурка, после чего Перепелкин вышел.

— Садись, голубушка, и рассказывай, как ты дошла до жизни такой, — мягко, по-отечески произнес Свекловишников.

— Нечего мне рассказывать. Что сделала, то сделала. Судите меня теперь, — сквозь слезы ответила Лидочка.

— И не подумаю, — все так же мягко возразил Свекловишников. — Я-то знаю, что тебя на это толкнуло. Знаю. Тяжело тебе живется, Голубкова. А молодость, она свое берет. И то хочется и это. А денежек-то и не хватает. Знаю, как же. Сам молод был. А ты мне, Голубкова, в дочки годишься.

Лидочка, ожидавшая все, что угодно, но только не таких отцовских увещеваний, удивленно подняла на Свекловишникова свои большие, полные слез глаза.

— Ну, чего ты на меня так смотришь? — усмехнулся Свекловишников. — Небось думала, что я зверь? А я, Голубкова, человек. И наказывать тебя, а тем более судить не собираюсь. Наоборот. Я тебе даже помогу. Дадим подработать, чтобы не приходилось эдакими вещами заниматься. Есть у нас такая возможность. Иди-ка сейчас же к начальнику цеха, к Жереховой. Она тебе и скажет, что и как надо делать. Да слушайся ее. И помни, если что не так сделаешь, то уж пеняй на себя, пойдешь под суд — и лет так на десять со свободой прощайся. Понятно? — В голосе Свекловишникова прозвучали жесткие нотки, и Лидочка поняла, что шутить он не собирается.

— Спасибо, Тихон Семенович, — упавшим голосом ответила она, — я буду стараться. — И нерешительно встала. — Так мне идти можно?

— Иди, милая, иди. И наш уговор не забывай.

Опустив голову, Лидочка покорно вышла из кабинета.

Когда Перепелкин вернулся к себе, его уже поджидал начальник охраны фабрики Дробышев.

Павел Афанасьевич Дробышев, невысокого роста, худенький и подвижный, с непокорным хохолком на затылке, в сапогах и гимнастерке, с которой только недавно снял капитанские погоны, был человеком крутым и прямолинейным. Перепелкин втайне побаивался своего начальника, хотя именно по его предложению он и был назначен начальником второго караула.

Дробышев сидел на диване, перекинув ногу на ногу, и нетерпеливо попыхивал старенькой почерневшей трубкой с изгрызенным мундштуком. Увидев входящего Перепелкина, он сердито проговорил:

— Ага, заявился! А ну, что у тебя тут приключилось, докладывай.

— Ничего особенного, — пожал плечами Перепелкин, — задержал работницу со шкуркой, только и всего.

— Ха, только и всего! Да это же чепе, ты что, не понимаешь? То, что задержал, — молодец. Но вообще я тобой не доволен, имей в виду. Ты что-то странные порядки стал вводить, дорогой мой, — отрывисто продолжал Дробышев. — Почему мне не докладываешь немедленно? Почему не составляешь протоколов? Почему водишь задержанных прямо к директору? Ты что, инструкций не знаешь?

Перепелкин счел за лучшее молча выдержать этот натиск. О личном распоряжении Свекловишникова он предпочитал не рассказывать. Вообще с Дробышевым связываться было опасно.

— И потом, — не унимался Дробышев, — ты зачем народу сказал, что идет выборочная проверка? Я ее объявлял? Зачем же брехать? Не нравится мне все это.

Перепелкин виновато молчал.

Среди дня в кабинете главного инженера зазвонил телефон. Плышевский снял трубку.

— Это меховая фабрика? — услышал он молодой, уверенный голос. — Мне нужен главный инженер товарищ Плышевский.

— Я самый. С кем имею честь?

— С вами говорят из МУРа. Оперативный уполномоченный лейтенант милиции Козин. Мы получили ваше письмо. По этому поводу необходимо встретиться и поговорить.

— С огромным удовольствием. Это нас очень волнует.

— Ну, что касается нас, то мы не такие впечатлительные. Но нас это, не скрою, заинтересовало. Так что, с вашего позволения, я завтра в шестнадцать ноль-ноль приеду к вам на фабрику. Побеседую с вами и, если найду нужным, то и с другими работниками.

— Пожалуйста, пожалуйста.

— Итак, до завтра.

Плышевский медленно повесил трубку, задумался, потом встал, прошелся несколько раз из угла в угол по кабинету и отправился к Свекловишникову.

— Ну-с, Тихон Семенович, — сказал он, заходя и плотно прикрыв за собой дверь. — Мне сейчас звонили из МУРа. Завтра приедут. Итак, начинается. Держись, дорогуша.

 

ГЛАВА 4

«ВЕРЕВОЧКА» НАЧИНАЕТ ВИТЬСЯ

 

Михаил Козин выскочил из троллейбуса и по привычке посмотрел на большие электрические часы у входа на бульвар. Было без десяти десять. «Порядок, — подумал он, — явлюсь, как всегда, минута в минуту».

Утро выдалось ясное, морозное, на бледно-голубом небе ни облачка, под лучами солнца нестерпимо ярко, до боли в глазах, искрился снег. Кругом шумели трамваи, автобусы, троллейбусы; они тоже, словно умытые, сверкали на солнце красными, синими, желтыми, зелеными боками.

Михаил весело оглядел полную движения и суеты площадь.

Оттуда, где он стоял, хорошо был виден новый многоэтажный корпус управления. К нему свернул кремовый лимузин. «Начальство прибыло, — отметил Козин, — полковник Зотов». За первой машиной завернула вторая, и Михаил наметанным глазом определил: «Еще начальство, майор Гаранин. Точно сговорились».

Он быстро пересек площадь, вошел в подъезд и в конце короткого коридора первого этажа предъявил постовому удостоверение. Тот с улыбкой козырнул в ответ. «Узнавать стал», — удовлетворенно подумал Михаил, хотя ничего удивительного в этом не было: вот уже полгода, как он работал в МУРе.

У лифта Козин встретил старших оперуполномоченных из своего отдела — Сашу Лобанова и Виктора Воронцова. Они о чем-то оживленно спорили. Увидев подходившего Козина, Лобанов добродушно усмехнулся:

— Ага, слева по борту наш новый кадр, сам товарищ Козин. Гутен морген.

— Положим, не такой уж новый, — солидно возразил Михаил.

— А главное, подающий большие надежды, — насмешливо прибавил Воронцов. — Растущий, так сказать, товарищ.

Все трое поднялись на четвертый этаж и прошли в кабинет начальника отдела майора Гаранина, где, как обычно, должна была состояться оперативная летучка. Там уже собирались сотрудники.

У окна стоял Гаранин высокий, кряжистый, чуть мешковатый с виду, лицо широкое, открытое, добродушное, короткие светлые волосы аккуратно расчесаны на пробор. Гаранин брал одну за другой бумаги, лежавшие на столе, и быстро их просматривал, одновременно разговаривая с капитаном Коршуновым, начальником отделения, в котором служил Михаил.

Когда летучка кончилась, Гаранин приказал Михаилу задержаться.

Остался, конечно, и Коршунов.

Козин уже хорошо изучил обоих: друзья закадычные, хотя и очень разные люди. Гаранин, тот основательный, все решает неторопливо, любит советоваться, «собирать мнения», как говорит Коршунов, но уж когда решит, то все: скала, не сдвинешь! А Коршунов — человек горячий, решительный, очень находчивый, с большой фантазией. У него ладная, подтянутая фигура, даже простой штатский пиджак выглядит на нем, как военный мундир. И лицо у Коршунова живое, подвижное, тонкое и, в общем, красивое: черные волосы, смуглая кожа, а глаза синие.

Жена у Коршунова — артистка, говорят, красавица. Собственно, говорил это один Саша Лобанов, но в таких вопросах ему можно верить. А у Гаранина жена — инженер, работает на авиационном заводе. Об этом Михаилу тоже рассказал Лобанов, по его словам, они познакомились при необычных обстоятельствах года три назад, во время расследования одного сложного дела, которое проходило под шифром «Пестрые». Гаранин тогда был, между прочим, тяжело ранен. Козин еще в оперативной школе читал служебный обзор по этому делу, написанный Сандлером.

О старейшем работнике уголовного розыска полковнике Сандлере Козин слыхал много, но, к сожалению, не застал его: Сандлер вот уже год, как ушел в отставку. Теперь на его месте полковник Зотов.

Козин раньше работал на заводе. Там он принимал активное участие в бригадах содействия милиции, имел за это три благодарности и даже денежную премию.

На работу в милицию Козин пошел охотно еще и потому, что ему очень уж нравилась роль «представителя власти», приятно было ощущать на поясе пистолет, распоряжаться, допрашивать и в какой-то мере даже влиять на судьбы людей. Был он инициативен и общителен, при случае любил выпить, пошиковать красивыми вещами, чуть прихвастнуть и порисоваться.

Уже на первых порах Козин показал себя старательным, энергичным работником и неглупым человеком. Конечно, как, вероятно, и всякий новичок, он мечтал поскорее отличиться на каком-нибудь сложном и трудном деле, но прошло вот уже полгода, а подходящего случая еще не представилось.

Будничная, напряженная работа уголовного розыска, кропотливое, тщательное изучение десятков людей и их связей, ряд сравнительно простых дел, в разбирательстве которых он принимал участие, — все это не приносило Михаилу особого удовлетворения и только разжигало его честолюбие, как и бесконечные, захватывающие рассказы Саши Лобанова.

Хотя Козин и знал, что одна из важнейших задач уголовного розыска — не столько раскрывать преступления, сколько предупреждать их, не столько разыскивать и арестовывать преступников, сколько стараться вовремя удержать людей от совершения преступления, все-таки Михаил с нетерпением и тайной надеждой ждал какого-нибудь необычного и загадочного происшествия.

И вот сейчас наконец вырисовывалось одно сложное дело, связанное с меховой фабрикой. Им, по-видимому, будет заниматься отделение Коршунова, и Михаил решил, что уж тут-то он не упустит случая показать себя. Пусть Коршунов поймет, что он слишком долго приглядывается к своему новому сотруднику и напрасно не допускает его к самостоятельной работе. Козин был почти уверен, что полученное им задание распорядился дать, конечно же, Гаранин, а не Коршунов. Что ж, ладно, он еще докажет!

Гаранин между тем прочитал уже последнюю бумагу, подумав, размашисто ее подписал и по привычке перевернул чистой стороной вверх: на всякий случай, от постороннего глаза. Коршунов все это время молча стоял у окна, дымя сигаретой и нетерпеливо постукивая пальцами по стеклу.

— Значит, так, — неторопливо начал Гаранин. — Теперь давайте решать.

— Ну, слава богу, — облегченно вздохнул Коршунов. — Я думал, ты уж из этих бумаг никогда не вылезешь. Безобразие, вообще-то говоря. Самое оперативное учреждение Москвы, а бумагами заваливают, как какой-нибудь главк.

— Ладно, ладно, Сергей, — добродушно ответил Гаранин, — давай, брат, не философствовать. Что надо, то надо. Так вот. Докладывал я вчера вечером комиссару и Зотову это дело по меховой фабрике. Они полностью утвердили наш оперативный план.

— Ага, это подходяще, — обрадовался Коршунов. — Дело-то вроде перспективное.

— Значит, начнем. Во-первых, объявим розыск на этого Климашина. Во-вторых, соберем о нем подробные сведения. Потом уж будем решать. Я так полагаю. А ты?

— Согласен. Добавлю, что надо познакомиться с людьми на фабрике: побеседовать с каждым, кто представит интерес, так, знаешь, вообще, «за жизнь», как говорят, и, между прочим, о Климашине.

— Это правильно, — кивнул головой Гаранин. — А вы, — он обернулся к молчавшему до сих пор Козину, — уже договорились с главным инженером о встрече?

— С Плышевским? Так точно. На шестнадцать ноль-ноль.

— Только помните, — строго предупредил Коршунов, — никаких наводящих вопросов, никаких там версий, догадок и рассуждений. Ваша задача — выслушать, что вам расскажут, и запомнить все до последнего слова, до интонации. Вопросы могут быть только уточняющие рассказ и вообще самые безобидные.

— Но должны же они понять, что не дурак к ним приехал, — обиженно возразил Козин. — И если начнут явно врать…

— То вы им ни в коем случае не будете мешать, — холодно закончил Коршунов.

— Между прочим, верно, — согласился Гаранин и, скупо улыбнувшись, прибавил: — В этом случае даже неплохо, если за дурака примут. Ясно?

— Конечно, товарищ майор!

— Значит, договорились. А ты, Сергей, что сегодня делаешь?

— Вызвал жену этого Климашина. Интересно, что она расскажет.

— Добре, — согласился Гаранин и добавил, обращаясь к Михаилу: — А вы, Козин, как только вернетесь с фабрики, садитесь и, пока свежо в памяти, все запишите. Поговорим потом.

— Слушаюсь!

— И помните, — все так же строго предупредил Коршунов, — начинаем сложное дело, для вас — первое. Здесь нужны выдержка и дисциплина. Ни в коем случае не нарушать данных инструкций.

— Можешь сослаться хотя бы на свой собственный опыт, — усмехнулся Гаранин. — К примеру, в деле «Пестрых». Помнишь?

— Еще бы, — невольно улыбнулся Сергей.

— Улыбается, — кивнул на него Гаранин. — А тогда так волком выл.

— У меня, товарищи начальники, будет полный порядок, — бодро заверил Козин. — Разрешите выполнять?

— Ну, давайте. Ни пуха ни пера, — напутствовал его Гаранин.

Ехать на фабрику Козин решил на машине: быстрее и, между прочим, внушительнее.

Михаил сидел рядом с водителем против обыкновения молчаливый и сосредоточенный. Он понимал: задание не простое. С чего же начать? Надо осмотреть склад и вообще территорию фабрики, а потом уже — беседа с главным инженером. Ведь во всем случившемся есть и доля его вины, хотя бы за подбор кадров, за состояние охраны. Охрана! С ней надо ознакомиться в первую очередь.

Приняв такое решение, Козин успокоился и повеселел. Но вот и фабрика. В глухой изгороди высокие железные ворота, рядом две голубенькие проходные. Над всем этим длинная, сплетенная из проволоки вывеска с желтыми накладными буквами: «Меховая фабрика» — и мельче название министерства.

— Прибыли, — объявил водитель.

Козин взглянул на часы: без пяти четыре. Вот это точность!

— Давай в ворота въедем. Посигналь, — приказал он и про себя подумал: «Перво-наперво — охрана. Посмотрим, кто тут у них заправляет».

Ворота между тем распахнулись, и машина въехала на заводской двор. Подошел Перепелкин и деловито осведомился:

— Чья машина?

— Из Московского уголовного розыска, — солидно ответил Козин, протягивая удостоверение.

— О, товарищ Козин? — оживился Перепелкин. — Как же, как же, ждем. Пропуск давно заказан. И главный инженер ждет. Вот, прошу вас, прямо к тому корпусу.

— А вы кто будете?

— Я? Начальник караула. Фамилия — Перепелкин. Член комитета комсомола.

— Ага. Прекрасно, — сказал Козин. — Так я бы хотел сначала с вами потолковать. Не возражаете?

— Что за вопрос? Пожалуйста.

Но в тоне Перепелкина Михаил уловил растерянность. Это ему понравилось.

Когда вслед за Перепелкиным он вошел в проходную, его внимание привлек высокий темноволосый парень с бинтом на правой руке. Размахивая здоровой рукой и сильно шатаясь, он лез напролом, отталкивая вахтера, и грязно ругался. Расстегнутое пальто его было в снегу.

Перепелкин подошел к парню и строго сказал:

— Товарищ Горюнов, опять пьяный? Не имеем права пропускать вас на фабрику в таком виде.

— А-а, не имеешь! — злобно воскликнул тот. — Я те дам, шкура!.. Я те морду сейчас разрисую!..

— Но, но! — угрожающе ответил Перепелкин, невольно, однако, отступая. — Без эксцессов. Пока милицию не вызвал.

При этих словах Горюнов внезапно побагровел, глаза его в панике забегали по сторонам.

— Ну, чего, чего… Я… я того, потопаю домой… Не виноват. Ей-богу, только выпил, и все тут, — забормотал он и, пошатываясь, устремился к выходу.

Дежурный вахтер поправил сбитую набок фуражку и облегченно вздохнул.

— Хорошо, вы подоспели, — сказал он Перепелкину. — А то без драки не обошлось бы. Он последние дни словно с цепи сорвался. Ладно бы еще только выпивал…

— Точно. Начисто свихнулся наш экс-чемпион, — беззаботно подтвердил Перепелкин и, обращаясь к Козину, добавил: — То, знаете, гоголем ходил, эдакая «звезда экрана», а на поверку — отсталый, несознательный тип, так сказать, статист для массовки.

— А почему экс-чемпион? — поинтересовался Козин.

— Так он первый разряд имел по классической борьбе. Неслыханный, знаете, фурор, популярность, я вам доложу. Блеск! А потом, значит, руку поломал. Говорят, — Перепелкин многозначительно взглянул на Козина, — что на тренировке. Но сомнительно. И вот опустился, запил горькую. Кстати, — он понизил голос, — и с Климашиным, между прочим, встречался. Кто их знает, какие у них там делишки водились.

— А что это у него рука-то завязана?

— Обжег, говорит, где-то. Из него, знаете, слесарь, как из меня, к примеру, народный артист СССР. Ей-богу!

Они прошли в пустую комнату охраны. Перепелкин облегченно вздохнул: Дробышева там не было. Перепелкина все еще не покидал неприятный осадок от разговора с ним по поводу задержания Голубковой.

— Для начала прошу ознакомить меня с системой охраны фабрики, — решительно сказал Козин, усаживаясь к столу и кивком предлагая Перепелкину сесть.

Тот скромно опустился на стул и, вынув папиросу, осведомился:

— Разрешите?

— Пожалуйста, — снисходительно улыбнулся Михаил. — В конце концов вы же здесь хозяин.

— Да, так вот, — приободрился Перепелкин. — Значит, система охраны у нас такая…

Он принялся подробно рассказывать, чертя на бумаге схему.

— А где здесь склад, в котором работал Климашин? — спросил Козин.

Перепелкин показал.

— Как же мог, по-вашему, преступник вынести с фабрики такое количество шкурок?

— Ума не приложу, — развел руками Перепелкин и самодовольно усмехнулся. — Во всяком случае это удалось ему не сразу и, конечно, не в мои дежурства.

— Так, так. — И Козин с легкой иронией переспросил: — Не сразу и не в ваши дежурства? И вообще ума не приложите? Ну, ничего. Ум приложим мы.

— Это уж конечно, — горячо подхватил Перепелкин. — Хватка у вас — дай боже, — и с готовностью прибавил: — А я вам помогу, чем только способен. В любой роли меня можете испробовать.

«Кажется, парень действительно подходящий, — подумал Козин. — Все-таки начальник караула, член комитета».

— Ну что ж, в таком случае скажите, что за народ у вас на фабрике?

Козин спросил таким тоном, будто он сам наперед все уже знает и только хочет проверить Перепелкина.

— О, типажей много… — охотно начал было тот, но тут же осекся. «Как бы чего лишнего не трепануть!» — с беспокойством подумал он и озабоченно спросил: — Может, разрешите подумать? Завтра я вам точнейшие сведения передам.

— Правильно, — одобрил Козин. — В таких делах спешить нельзя.

Он встал, за ним поспешно поднялся и Перепелкин.

— Должен вас предупредить, — внушительно сказал Козин, — разговор наш оглашению не подлежит. Вы человек, так сказать, почти военный. Понимаете, надеюсь, что к чему?

— Вопрос! Даже и не сомневайтесь. Могила!

— Ну, то-то же. А теперь проводите меня к товарищу Плышевскому. Да по дороге покажите этот самый склад.

— Слушаюсь!

Перепелкин забежал вперед и предупредительно распахнул дверь.

Через двадцать минут Козин уже входил в кабинет главного инженера. Плышевский встретил его в дверях.

— Признаться, с нетерпением вас жду, — обрадованно произнес он. — Я бы даже сказал с волнением и с понятной, я думаю, тревогой.

— Да, понятной, — усмехнулся Козин, направляясь к столу. — И тревога и волнение — все понятно. Извините, пришлось задержаться. Служба!

Тем временем Плышевский незаметно, но зорко оглядел вошедшего. Так, как будто ничего особенного. Одет скромно, хотя в петлице какой-то замысловатый иностранный значок. Пряжка на ремне под пиджаком уж слишком необычная, претенциозная. Потом вот на левой руке ноготь мизинца почему-то особенно длинный и какой-то холеный. Дурной вкус. А больше пока ничего и не скажешь.

— Итак, товарищ Плышевский, — приступил к разговору Козин, — прошу теперь рассказать подробнее о печальном эпизоде с вашим кладовщиком. Значит, не уследили? — с тонкой усмешкой закончил он.

— Кто бы мог подумать! — в полной, казалось бы, растерянности ответил Плышевский, нервно барабаня пальцами по столу. — Ведь на самом хорошем счету был! А рассказывать, к сожалению, тут подробно и нечего. В прошлый четверг он не вышел на работу, на следующий день пришла жена, плачет, говорит, не ночевал дома. Ну, мы сразу же ревизию на складе… И в субботу уже подали вам заявление. Сегодня вторник. Так что, видите, довольно оперативно, — слабо улыбнулся он. — Ради бога, товарищ Козин, разыщите его. Ведь это на всю фабрику тень бросает, на весь наш дружный, честный коллектив!

Вид у Плышевского был такой расстроенный и беспомощный, что Козин с удовольствием ощутил в этот момент свое явное превосходство над этим солидным человеком, даже стало немного жаль его.

— Разберемся, товарищ Плышевский, не беспокойтесь, — покровительственным тоном заверил он. — Ну, разумеется, и ваша помощь кое в чем пригодится.

— Да бога ради! — воскликнул Плышевский. — Верный ваш помощник. Только приказывайте. Все здесь в вашем распоряжении.

Плышевскому показалось, что он начинает нащупывать одну важную струнку в этом человеке, и он решил проверить свою догадку.

— Я надеюсь только, — продолжал он, — что вы будете вести это дело до конца. Вот говорю с вами, и такая, знаете, уверенность появляется, что разыщете вы этого подлеца. А до вашего прихода, ей-богу, прямо отчаяние брало. Ведь позор-то какой на мою седую голову!

Слушая его, Козин не смог сдержать самодовольной усмешки. Но, спохватившись, он тут же погасил ее и с напускной резкостью сказал:

— Преувеличиваете, Олег Георгиевич.

Но Плышевского, этого старого, травленого волка, нельзя было обмануть таким наивным способом. Он подметил усмешку, мелькнувшую на губах у Козина, совершенно точно ее истолковал и окончательно убедился, что чутье не изменило ему: к этому человеку, по-видимому, можно будет подобрать «ключик».

Между тем Козин был убежден, что уже одержал моральную победу над Плышевским, подчинил его себе и теперь может использовать по своему усмотрению.

— Для начала, — строго сказал он, — расскажите мне о связях этого Климашина на фабрике, дайте характеристики ему и его знакомым.

— С удовольствием, — поспешно откликнулся Плышевский. — Сейчас мы их припомним. Даже списочек составим.

Он вынул новенькую, очень красивую авторучку и, придвинув листок бумаги, задумался.

— У вас любопытная ручка, — сказал Козин, сгорая от желания рассмотреть ее повнимательней.

— Случайная покупка. Грешен, люблю красивые вещи. Вот, полюбуйтесь.

Он протянул ручку Козину. Тот внимательно и любовно осмотрел ее, попробовал перо.

— Да, вещица что надо, — с восхищением вздохнул он.

Плышевский, казалось, ничего не заметил.

Затем они вернулись к делам и проговорили около часа. Плышевский подробно информировал о положении дел на фабрике, с подкупающей искренностью признался в неполадках, откровенно указал на недостатки в организации охраны и контроля над работой склада. При этом он не делал никаких выводов. Козин как бы самостоятельно пришел к ним: Климашин, оказывается, был человеком очень подозрительным, а кражу со склада при некоторой ловкости вполне можно было осуществить.

В своем рассказе Плышевский упомянул, между прочим, о задержании Климашина при попытке вынести с фабрики шкурку и о его недавней ссоре с Горюновым. (Климашин заступился за одну из работниц, к которой приставал подвыпивший Горюнов. Но о причине ссоры Плышевский предпочел умолчать.)

— Может быть, придете сегодня вечером к нам на заседание фабкома? — осведомился он. — С народом познакомитесь.

— Не могу, Олег Георгиевич. Именно сегодня и не могу, — признался Козин.

— Неужели служба? — участливо осведомился Плышевский.

— На этот раз — нет. Просто билеты у меня в театр.

— Да ну? А на какой спектакль? — продолжал допытываться Плышевский.

— «Человек с портфелем». Слыхали?

— Я ли не слышал! — усмехнулся Плышевский. — Еще лет так двадцать пять назад смотрел. Это вам, молодежи, он неизвестен. — Он минуту подумал и добавил: — Вот и дочь умоляет свести ее на этот спектакль. И ведь не откажешь, — любовно продолжал он. — Единственная она у меня. Командует отцом как хочет!

В управление Козин в тот день уже не вернулся: помчался домой, чтобы переодеться и не опоздать в театр. Он только успел позвонить Коршунову по телефону и бодро доложил:

— Все в порядке, Сергей Павлович. С обстановкой ознакомился, выяснил интересные обстоятельства и приобрел в помощь двух ценных людей.

— Что ж, — сдержанно ответил Коршунов. — Завтра утром доложите.

«Все еще не доверяет», — с досадой подумал Козин.

Как только за Козиным закрылась дверь, Плышевский позвонил домой.

— Галочка? Очень кстати ты дома. Мы идем сегодня в театр. Ничего, отложи. На что? На «Человека с портфелем». Знаю, что видела. Но я тебя познакомлю с одним человеком, которого ты еще не видела. Очень интересный человек. Заинтриговал? Ну, вот и хорошо, моя радость. Я через полчаса заеду. Одевайся.

После этого Плышевский позвонил администратору театра и договорился о билетах.

Закончив разговор, он довольно усмехнулся своим мыслям и энергично потер руки: это означало, что Плышевский, как всегда, полон энергии и дела идут превосходно.

В театр Козин собирался идти с Сашей Лобановым, но в последний момент тот позвонил по телефону и сказал, что пойти не сможет.

— Так что, браток, попутного тебе ветра. А я уж, так и быть, сегодня выпью за тех, кто… в театре.

— Это где же ты выпьешь?

— А у Гаранина. Девчонке его, оказывается, сегодня год, Иринке, — охотно сообщил Саша. — Целый день подарок искал. Извелся аж. Наконец купил, понимаешь, пароход. Классическая посудина. Пусть девка к морю привыкает! Авось и замуж за моряка выйдет…

Спустя полчаса запыхавшийся и раздосадованный Козин уже продавал билет у входа в театр. Выстояв затем короткую очередь у вешалки, он с третьим звонком вбежал в зрительный зал и еле разыскал в полутьме свое место.

«Чертов моряк, — подумал он о Саше. — Ну, хоть бы предупредил заранее. Теперь вот торчи тут один».

В антракте он, скучая, вышел в фойе. В большом, от пола до потолка зеркале отразилась его ладная, спортивная фигура в красивом коричневом костюме с красным в белую полоску галстуком, сосредоточенное лицо с правильными, чуть, может быть, мелкими чертами, высокий лоб. Настроение немного поднялось: втайне Михаил гордился своей внешностью.

Кружась в потоке людей по небольшому фойе, он с независимым видом заложил руки за спину и старался как можно безразличнее рассматривать окружающих.

Михаил уже дважды обогнул фойе и направился к буфету. И вот тут-то совершенно неожиданно он увидел у стойки высокую худощавую фигуру в черном, отлично сшитом костюме, блеснули золотые ободки очков на длинном костистом лице, и Михаил сразу узнал Плышевского.

Рядом с ним, спиной к Михаилу, стояла стройная невысокая девушка; ее рыжеватые с бронзовым отливом волосы крупными локонами лежали на плечах, удивительно красиво гармонируя с темно-зеленым платьем. Михаил в замешательстве остановился.

Но Плышевский уже заметил его, приветственно поднял руку и что-то весело сказал девушке. Та оглянулась, и Михаил увидел милое, оживленное лицо с легким румянцем на щеках и большие, выразительные глаза, смотревшие на него чуть смущенно, но с явным интересом. Козин почувствовал невольное волнение: девушка была очень красива.

Михаил подошел.

— Знакомьтесь, — непринужденно сказал Плышевский. — Это моя дочь, Галя. А это, Галочка, тот самый Михаил Ильич Козин, о котором я тебе сегодня говорил. Человек необычной, трудной и опасной профессии, тот, кого в старину называли сыщиком. Дело это требует огромного мужества, находчивости, ума, знания людей и жизни, короче — особого призвания, редкого таланта. Михаил Ильич, как мне кажется, — замечательный сыщик. А я ведь кое-что понимаю в людях!..

— Вы меня что-то уж очень пышно представляете, — скромно улыбнулся Михаил, в глубине души довольный такой неожиданной рекламой.

— Нисколько, — поспешил возразить Плышевский.

— Ой, как интересно! — всплеснула руками Галя, с нескрываемым восхищением глядя на Михаила. — И вам не страшно? Правда, ужасно глупый вопрос? — Она рассмеялась. — Но я, знаете, такая трусиха! Папа меня прямо ошеломил вашей профессией. Значит, вы работаете в милиции, да?

— В уголовном розыске, — уточнил Михаил. «Милиция» показалась ему сейчас чем-то слишком прозаичным и грубоватым.

В этот момент Плышевского кто-то окликнул, и он с улыбкой сказал:

— Простите, друзья. Вы тут погуляйте пока.

Когда он отошел, Михаил нерешительно предложил:

— Давайте, действительно, пройдемся.

— Конечно, давайте, — весело согласилась Галя.

Он осторожно взял ее под руку и при этом ощутил такой трепет, что невольно сказал самому себе: «Ну, вот, кажется, разбился о риф, тону», — и радостно улыбнулся.

— А чего вы улыбаетесь? — лукаво спросила Галя.

— Просто рад, что вас встретил, — признался Михаил. — Товарищ меня подвел, и вот скучал тут один.

— Да? А я знала, что вы будете, и ужасно хотела посмотреть на живого сыщика. — Она засмеялась и, чуть покраснев, добавила: — Ужасно глупо, да?

Это «да» получилось у нее так мило, так искренне и по-детски наивно, что Михаил вдруг почувствовал необычайный прилив нежности к этой девушке. Рука его дрогнула, и Галя почти машинально прижала ее к себе.

— Вы мне расскажете что-нибудь о вашей удивительной профессии? — с запинкой спросила она.

— Когда-нибудь потом обязательно расскажу, — ответил Михаил, как бы протягивая невидимую нить в их общее будущее.

— Конечно, потом, — тряхнула золотистой головкой Галя и, взглянув снизу на Михаила, весело спросила: — Ну, а как вам нравится пьеса? Смешная эта Аделаида Васильевна, да?

— А Редуткин? — улыбнулся Михаил, с наслаждением поддаваясь ее новому настроению. — Здорово выписан, лихо.

Только после третьего звонка Михаил отвел наконец Галю на ее место, где их поджидал Плышевский. Мужчины обменялись дружескими кивками. Плышевский незаметно, но внимательно взглянул на оживленные лица молодых людей и удовлетворенно подумал: «Клюнул, дуралей! Только бы Галочка не увлеклась им всерьез».

Михаил уже в темноте пробрался на свое место.

В следующем антракте они опять встретились, и снова Плышевский оставил их одних. «Хороший старик», — благодарно подумал о нем Михаил.

— Как это здорово, что в пьесе целых четыре акта! — сказал он Гале.

— Потому что антрактов три, да? — сразу догадавшись, улыбнулась она.

Михаил кивнул головой. Они снова заговорили о пьесе.

— Я ее с удовольствием смотрю второй раз, — заметила Галя. — Как хорошо, что папа уговорил меня пойти!

Только на секунду какое-то смутное подозрение кольнуло Михаила, но он тут же с радостью обнаружил скрытый смысл в словах девушки, означавших, конечно, что Галя рада вовсе не возможности еще раз посмотреть пьесу, а случаю, который свел их здесь. И сам Плышевский в этот момент показался Михаилу симпатичным и простосердечным человеком, готовым ему во всем помочь, человеком, который познакомил его с Галей, который, конечно же, будет его другом.

И, как бы подтверждая это, Плышевский, когда они прощались после спектакля, добродушно сказал:

— Что же ты, Галочка, не приглашаешь Михаила Ильича к нам?

— Правда, — оживилась девушка. — Приходите. Придете, да?

Михаил, глядя в эти милые глаза, ответил:

— Спасибо. Обязательно приду.

Они не заметили усмешки, мелькнувшей на тонких губах Плышевского, они только услышали его голос, все такой же добродушный и приветливый:

— Заходите завтра, Михаил Ильич! Ты, Галочка, будешь свободна?

— Наверно, буду.

— Ну, вот. Кстати, и о делах потолкуем. Ознакомлю вас кое с чем.

По пути домой Михаил снова и снова перебирал все подробности этого чудесного вечера. Внезапно мысли опять натолкнулись на странную деталь: «Почему Плышевский уговорил Галю пойти на этот спектакль второй раз?»

И вот тут-то Козин вспомнил о Коршунове, о том, что завтра надо будет дать отчет о сегодняшнем дне. Ну, положим, не обо всем дне, а только о поездке на фабрику. Михаил почувствовал беспокойство. Он ясно ощутил, что Коршунов не одобрил бы его знакомства с Галей. «Ну и пусть, — враждебно подумал он. — Говорить об этом не обязан. Дело личное. И насчет Олега Георгиевича — тоже. Он, кстати, мне очень пригодится. Потом, когда раскроем преступление, я, конечно, все расскажу. А пока в отчет личные элементы вносить не буду, и вообще не полагается».

Это был первый секрет от начальства, маленький, незначительный, сугубо, казалось бы, «личный».

Так незаметно и начала виться пресловутая «веревочка».

Первым, кого встретил в то утро Козин, придя на работу, был Саша Лобанов. Он окинул Козина внимательным взглядом и хитро улыбнулся.

— Ты, кажется, вчера неплохо провел время без меня?

— Откуда ты взял? — опешил Козин.

Круглое веснушчатое лицо Лобанова светилось скрытым лукавством, голубые глаза, прищурившись, смотрели на смущенного Михаила.

— Он еще спрашивает! А сам сияет так, что вечером может заменить в комнате целую люстру. А может, ты просто влюбился, а? — И, заметив досаду на лице Козина, Саша миролюбиво добавил: — Ну, ладно, ладно, браток, это я так. Пошли. Начальство требует.

В кабинете Гаранина они застали Коршунова, Воронцова и еще нескольких сотрудников.

— Были на меховой фабрике? — обратился Гаранин к Козину.

— Так точно, — бодро ответил Михаил. — Ознакомился с обстановкой. Климашина этого характеризуют плохо: замкнутый, в общественной жизни никакого участия не принимал, вспыльчивый, завистливый. За полгода работы друзей не приобрел, а врагов нажил. Например, поссорился со слесарем Горюновым, избил его. А недели две назад был задержан с поличным при попытке вынести с фабрики очередную шкурку каракуля. Оказал физическое сопротивление охране. Выяснил я еще вот что. Условия работы на складе и система охраны позволяли ловкому человеку, вроде Климашина, совершать систематические кражи. Ревизии на складе проводились редко, от случая к случаю, учет и документация были запутаны. Должен отметить, что сейчас администрация фабрики приняла решительные меры к устранению этих недочетов.

Козин говорил гладко, уверенно и по лицам слушателей чувствовал, что доклад его убедителен. Только Гаранин оставался невозмутимым. Коршунов же проявлял легкие признаки нетерпения. Он первый и стал задавать вопросы, когда Михаил кончил говорить.

— А кто такой этот Горюнов, которого избил Климашин?

— Горюнов? Я же сказал: слесарь! Одно время был у них чемпионом по классической борьбе. Климашин ему все завидовал, сплетни распускал. Ну, а потом Горюнов опустился, стал пьянствовать.

— Вы с ним не толковали?

— Не пришлось. Как раз при мне его не пустили на фабрику: пьян был.

— С кем же вы беседовали там?

— С кем? Ну, прежде всего я решил узнать, как работает охрана фабрики. Беседовал с начальником караула Перепелкиным. Он у них, кроме того, член комитета комсомола.

При этих словах Гаранин и Коршунов незаметно переглянулись. Козин продолжал:

— Потом толковал с главным инженером Плышевским. Он дал очень подробную и вполне объективную информацию. Здорово человек переживает. Вот на этих двух людей, полагаю, и надо опираться в дальнейшем.

— Так, так, — медленно сказал Гаранин. — Действительно, Климашин рисуется неважно. Как думаешь, а? — обратился он к Коршунову. — Что супруга-то его рассказывает?

— Не пришла она вчера, — с досадой ответил Сергей. — Но вот то письмо…

— М-да, письмо, — повторил Гаранин. — Дело в том, — обратился он к окружающим, — что вчера было получено письмо. Факты странные. И представьте, касаются именно тех людей, с которыми вы вчера беседовали, — обратился он к Козину.

— Так что не очень спешите на них опираться, — заметил Коршунов.

— А где же письмо? — недоверчиво спросил Козин. — Надо еще проверить эти факты. Мало ли чего напишут.

— Конечно, — согласился Гаранин, — проверить надо. А письмо здесь. — Он достал из папки распечатанный конверт. — Вот послушайте: «Лично начальнику московской милиции на Петровке. Сообщение. Уважаемый товарищ! Пишут вам механик с меховой фабрики Клим Привалов и ученик граверной мастерской № 14 Долинин Семен. Вернее, пишет с общего согласия последний, т. е. я, Долинин. Сообщаем железные выводы наших умозаключений на основании фактов. Учтите, оба мы комсомольцы не первый день. К тому же Клим работает в бригадмиле, ему, значит, и карты в руки. Ну, а я пока сочувствующий. Лично мы ничего не боимся. Но сообщение это просим держать в секрете. Иначе мы не согласны…»

В этом месте письма все невольно заулыбались, но Гаранин с невозмутимым видом продолжал, и чем дальше он читал, тем серьезней становились лица слушателей.

— Да-а, — протянул Воронцов, когда Гаранин кончил. — Есть, кажется, о чем подумать.

— Точно, — согласился Лобанов.

— Положим, факты здесь довольно шаткие, — возразил Козин. — Недомолвки, намеки, сплетни. Например, мало ли что пьяный Перепелкин мог наплести этому Привалову? А насчет того, что Плышевский выдает себя за главного конструктора авиазавода, так это просто брехня. Это же серьезный пожилой человек.

— А насчет избытка денег как думаешь? — поинтересовался Лобанов.

— И это надо проверить еще, — упорствовал Козин. — И уж, во всяком случае, это письмо не имеет отношения к делу Климашина.

— Ну, в общем, так, — решительно вмешался Сергей. — Нам, Козин, надо немедленно потолковать с этим Приваловым. Лучше всего вызовите его сейчас сюда, в МУР.

— Нет, постой, — покачал головой Гаранин. — Сначала пусть он напишет подробный отчет о вчерашней поездке.

— С бумагами успеется, Костя. А тут надо быстро…

— Нет, не успеется. Это не бумаги, это важные, может быть, детали и подробности, которые он потом забудет.

— Ну, как знаешь, — согласился Сергей, поняв, что спорить бесполезно. — А ты, Лобанов, бери адрес жены этого Климашина и выясни, почему она не явилась. И чтоб сегодня, в крайнем случае завтра, была у меня.

— Правильно, — одобрил Гаранин и, обращаясь к остальным сотрудникам, сказал: — Расходитесь, товарищи. Пусть Козин тут один сочиняет. И не спешите, — строго приказал он Михаилу. — Привалов этот тоже, в крайнем случае, до завтра подождет.

Все поднялись со своих мест и направились к двери.

Сергей прошел вслед за Гараниным в его кабинет.

— Я тебя и поздравить забыл, — улыбнулся Костя, усаживаясь за стол.

— Это с чем же? — удивился Сергей.

— Так Лена-то главную роль получила в новой пьесе.

— Ах, ты об этом! Да, супруга моя идет в гору, — рассеянно согласился Сергей. — Но, по правде, меня сейчас больше занимает чужая супруга, Климашина.

— Да. Дело серьезное. И сдвигов никаких. Розыск по Москве ничего не дает, включая больницы и морги.

— По Москве и не даст. Надо область подключать. Вернее, даже все области и республики тоже. Если жив, то он из Москвы, конечно, давно тягу дал.

— Область, говоришь?.. Если жив?.. — задумчиво переспросил Гаранин. — А ну, попробуем.

Он решительно потянулся к одному из телефонов и набрал номер.

— Семен Васильевич, ты? Гаранин из МУРа беспокоит. Скажи на милость, в твоем хозяйстве за последние дни неопознанных раненых не появлялось? Нет. А трупов? Вообще давно не было? Очень жаль. То есть очень хорошо, говорю, — поправился он. — Ну, а если появится вдруг, не сочти за труд, позвони. Я своего человека подошлю.

Сергей разочарованно махнул рукой.

— Ну, что, пошли докладывать Зотову? — спросил он.

— Пошли, — спокойно согласился Гаранин, поднимаясь из-за стола.

Часов в семь вечера, когда комнаты МУРа почти опустели, в кабинете Гаранина зазвонил телефон. Костя был уже в пальто и шапке и поджидал Сергея: они собирались в театр на спектакль, в котором играла Лена. Костя решил, что звонит Катя, жена, за которой они должны были заехать по дороге. Он рывком снял трубку.

— Гаранин слушает. Что? Семен Васильевич? Ну, ну… Так… Ты сейчас едешь? Одну минуту. — Он снял трубку второго телефона и назвал короткий номер. — Сергей? Звонит Павлов. Час назад в лесу у станции Сходня обнаружен труп неизвестного мужчины. Приметы подходят. Оперативная группа из области сейчас выезжает. Поедешь с ними? Добре. — Гаранин повесил трубку и снова заговорил с Павловым: — Семен Васильевич, слушаешь? Через двадцать минут у вас будет Коршунов. Подождите его. Ну, привет.

В этот момент в комнату вбежал Сергей. Он тоже был уже в пальто.

Сергей схватил трубку телефона и торопливо набрал номер.

— Надо Лену предупредить. Театр? Попросите Коршунову. Что? Скажите, муж просит.

Было слышно, как кто-то на другом конце провода насмешливо крикнул:

— Леночка! Вас из милиции вызывают!

— Какая-то сволочь еще острит, — зло процедил сквозь зубы Сергей.

И тут же раздался голос Лены:

— Я слушаю.

— Лена, это я, Сергей. На спектакле быть не смогу. И не знаю, когда вернусь. Так что ты не волнуйся.

— Хорошо, Сережа, — весело отозвалась Лена. — Я тоже задержусь. После спектакля мы чествуем, оказывается, Никанора Ивановича. Сорок лет на сцене. Будет небольшой банкет. А ты почему задерживаешься?

— Тоже небольшой банкет, — с еле сдерживаемым раздражением ответил Сергей. — Только на свежем воздухе.

— Я забыла, что тебе нельзя задавать вопросов, — обиделась Лена. — Но напомнить можно и повежливее.

— Ну, в таком случае, прости, — тем же тоном извинился Сергей. — Пока. Очень спешу.

Он повесил трубку.

— Банкеты все! — гневно произнес он. — Интересно, кто ее потом каждый раз провожает. И после спектаклей тоже.

— Брось, — попытался успокоить друга Костя. — Хочешь, мы ее увезем с этого банкета?

— А, ладно, — махнул рукой Сергей. — Пусть живет, как хочет.

— Ну, коль так, — вздохнул Костя, — то машина у подъезда.

— Вот это — самое главное! — снова загорелся Сергей. — Привет, Костя! А завтра…

И, не договорив, он выбежал из комнаты.

Ужин подходил к концу, чудесный, скромный, почти семейный. За столом их было всего трое. Галя, такая милая в своем простеньком платьице и фартучке, сама накрыла на стол, хлопотала на кухне. Олег Георгиевич, приветливый и веселый, был тоже одет по-домашнему — в теплой куртке из коричневого вельвета.

За столом шутили, смеялись, рассказывали забавные истории. Незаметно выпили бутылку коньяку. И конечно же, не от коньяка так легко и приятно было на душе у Михаила: ему нравилась эта маленькая, дружная семья, эта уютная, красивая квартира.

Собираясь к Плышевскому, Михаил даже самому себе не решался признаться, что делает это из-за Гали. Он старался убедить себя, что близкое знакомство с Плышевским принесет пользу делу, позволит узнать его не только в служебной, но и в домашней обстановке, а ведь это очень важно, если в дальнейшем Михаил собирается опереться на этого человека. Кроме того, следовало проверить сведения, сообщавшиеся в том злополучном письме, хотя Михаил и не склонен был им верить. В общем, поводов для визита набралось более чем достаточно.

Плышевский держался просто и непринужденно. С искренней, казалось, гордостью рассказывал он об успехах фабрики, о ее людях, добродушно подсмеивался над Свекловишниковым, который сейчас временно исполнял обязанности директора, с уважением отзывался о новом секретаре партийной организации. «Ну разве может такой человек выдавать себя где-то за авиаконструктора и так глупо сорить деньгами? — невольно подумал Михаил и усмехнулся. — Чушь какая-то, а может быть, и злой умысел». Все чаще взгляд его останавливался на Гале. Какая она красивая, милая и умница!

Улучшив момент, когда Галя убежала за чем-то на кухню, Михаил вызвался ей помочь. И вот они оказались одни в маленькой, сверкающей чистотой и белым кафелем кухоньке. Галя лукаво и чуть смущенно спросила:

— Вам нравится у нас?

Он не сразу нашел нужные слова, только почувствовал, как забилось вдруг сердце, и нерешительно взял руку девушки. Взгляды их встретились, и уж не так важно было то, что произнес он потом.

— Очень, Галочка.

Галя опустила глаза и, освободив руку, тихо сказала:

— Да?.. Ну, пойдемте, папа там один, — и, улыбнувшись, прибавила: — Возьмите хоть эту тарелку. Вы же помогать мне пришли…

Они возвратились в столовую. Плышевский встретил их добродушной улыбкой.

Потом Михаил рассказал два или три случая из работы МУРа. Это были очень опасные, запутанные и сложные дела, и Галя слушала с замиранием сердца. Восхищение и тревогу читал Михаил в ее больших темных глазах.

Когда ужин подошел к концу, Плышевский весело сказал, обращаясь к дочери:

— Ну, а теперь я ненадолго украду гостя, дочка. Надо о делах поговорить. Можно?

— Идите, идите, — согласилась Галя. — Я пока со стола приберу. Только быстрее возвращайтесь.

«Вот случай кое-что проверить», — подумал Михаил.

И вот они уже вдвоем сидят на диване в просторном, со вкусом обставленном кабинете, у низенького круглого столика. В стороне, у окна, задернутого толстыми шторами, на большом письменном столе горит лампа под зеленым абажуром. Вдоль стен блестят стекла книжных шкафов, над ними — позолоченные рамы картин.

— Меня очень волнует это нелепое происшествие, — доверительно и огорченно произнес Плышевский. — Как-то даже в голове не умещается.

— Это понятно, Олег Георгиевич, — улыбнулся Михаил. — Честный человек иначе и не может реагировать. Но люди, к сожалению, бывают разные. Между прочим, я познакомился у вас на фабрике с неким Перепелкиным. Что вы о нем скажете?

— Перепелкин?.. В общем, неплохой парень. Энергичный, добросовестный. Член комитета комсомола.

— Ну, а недостатки? Есть же у него и недостатки!

«Куда он клонит? — насторожился Плышевский. — Странно…»

— Да, вероятно, есть. — Он равнодушно пожал плечами. — Все мы с недостатками. Но я как-то об этом не задумывался.

— А вы задумайтесь. Не любит ли он, к примеру, выпить лишнее?

«Эге. Кое-что проясняется, — мелькнуло в голове у Плышевского. — Этот мальчик, однако, ведет дело довольно неуклюже. Но откуда они могут знать? Ведь Привалов мне сказал… Неужели обманул?..»

— Об этом я действительно кое-что слышал, — небрежно заметил он. — Только верить не хотелось.

— А между тем это факт, — внушительно проговорил Михаил. — И при этом болтает Перепелкин много лишнего.

— Лишнего? — удивленно переспросил Плышевский. — Впрочем, — он заставил себя беспечно улыбнуться, — так всегда и получается: кто лишнее пьет, тот лишнее и болтает.

— С некоторыми это бывает и в трезвом виде, — усмехнулся Козин и с угрозой добавил: — Но тут уже мы сами принимаем меры. — «Я покажу этому Привалову, как писать клеветнические письма, — решил он. — Надолго запомнит».

— Да, конечно, — согласился Плышевский. — Это вам, вероятно, очень мешает работать.

— Не в том дело! — возразил Козин. — Главное, это бросает тень на честных, хороших людей.

— Что вы имеете в виду?

— Это неважно. Когда-нибудь узнаете, и мы вместе посмеемся.

— Значит, это касается меня? — с тревогой спросил Плышевский. — Чья-то болтовня в трезвом виде?

— Повторяю, у вас нет оснований для беспокойства. Мы не дадим вас в обиду.

— Вы настоящий друг. — Плышевский с чувством пожал Михаилу руку. — И в свою очередь полностью располагайте мною.

«Славный старик, — подумал Козин. — Конечно, его нельзя давать в обиду. И вообще он нам пригодится».

— Может быть, нам уже следует что-то сделать, Михаил Ильич? — с готовностью спросил Плышевский. — Как вы скажете, так мы и поступим. Например, не уволить ли нам того самого Горюнова? Помните, бывший спортсмен? Теперь спился. Его несколько раз видели с Климашиным.

— Пока никаких мер не принимайте, Олег Георгиевич, — внушительно произнес Козин. — У Климашина могут быть на фабрике сообщники, и мы их только насторожим. И вообще дадим пищу для всяких толков и сплетен.

Спустя некоторое время они снова перешли в столовую. А вскоре Плышевский, сославшись на усталость, ушел к себе.

Остаток вечера Михаил провел вдвоем с Галей. Они долго прощались потом в передней, уславливаясь о новой встрече.

В тот вечер Михаил так и не осмелился поцеловать эту необыкновенную девушку.

Поздно ночью в квартире Гаранина зазвонил телефон. Костя в одних трусах подбежал к столу и снял трубку.

— Костя! — раздался возбужденный голос Сергея. — Это он, Климашин! Убит выстрелом из пистолета!

 

ГЛАВА 5

ЦЕНА ОДНОГО ВЫСТРЕЛА

 

Ночь выдалась ясная и морозная. Струйки ледяного ветра сквозь неплотно прикрытые дверцы со свистом врывались в автобус, заставляя людей теснее прижиматься друг к другу. Мерцали огоньки папирос, шел неторопливый разговор.

Оперативная группа областного управления милиции выехала в полном составе: эксперт, врач, фотограф, проводник с розыскной собакой, несколько оперативных сотрудников во главе с подполковником Павловым и следователь областной прокуратуры.

Сергея здесь многие знали, и его появление в машине было встречено добродушными шутками:

— А, Коршунов! Что, душно в городе-то? На природу потянуло?

Народ собрался бывалый, и выезд «на убийство» не очень отражался на настроении. Перелом обычно наступал потом, когда люди видели перед собой изуродованный труп человека и вся трагичность происшествия воочию представала перед ними. Вот тогда они становились молчаливыми, сосредоточенными, чувствуя на своих плечах ответственность за раскрытие преступления и наказание виновных.

Машина вырвалась из города и понеслась по шоссе. По сторонам мелькали огоньки дачных поселков, полыхали зарева над длинными корпусами заводов или вдруг возникали безмолвные зимние пейзажи: серебрились под лунным светом заснеженные поля или чернел неровной грядой лес.

Примерно через час бешеной езды — оперативные машины не умеют ездить спокойно — они поравнялись с платформой станции Сходня, и к водителю подсел сотрудник местного отделения милиции: он должен был показать дальнейший путь.

Машина въехала в лес и затряслась по обледенелому проселку. Спустя несколько минут она остановилась у дороги, люди медленно вылезли, разминая затекшие ноги.

Ветер неистово бушевал где-то в вышине, запутавшись в голых кронах высоких деревьев. Треск и стук ветвей, скрип стволов заполняли весь лес. Вокруг сгустилась черная, непроницаемая тьма. Ее тут же пронзили яркие столбики света от ручных фонарей. Все невольно переговаривались вполголоса.

Группа двинулась в сторону от дороги по неширокой просеке. Идти было трудно, ноги проваливались в снег, цеплялись за скрытые под ним корни и сучья.

— Осторожно, товарищи! — раздался голос эксперта Веры Дубцовой. — Здесь следы протекторов! Прошу взять левее!

Впереди послышались голоса, и из темноты возникла чья-то высокая фигура.

— А, Свиридов, — донесся до Сергея сдержанный бас Павлова. — Ну, здорово, Вася. Как тут у тебя?

— Обстановка сохранена полностью, — ответил Свиридов.

— Небось наследили, черти? — добродушно спросил Павлов.

— Ну, как можно, Семен Васильевич! К трупу подходил один я. Остальные даже на поляну не вышли, кругом стоят.

— А кто обнаружил труп? — поинтересовался следователь прокуратуры.

— Наши ребята местные, школьники, — ответил Свиридов. И озабоченно продолжал: — Сохранились хорошие следы ног и протекторов автомашины. Ведь последние дни и снег не шел и оттепели не было.

— Везет нам, — удовлетворенно произнес Павлов и, обращаясь к столпившимся вокруг людям, сказал: — Значит, порядок такой. К трупу подойдут сначала только эксперт, фотограф и я. След в след. Потом остальные.

Началась работа. По краям поляны вспыхнули два переносных рефлектора. Постепенно поляна стала заполняться людьми.

Убитый был в старой солдатской шинели без погонов, в сапогах; форменная шапка-ушанка валялась рядом на снегу. Смуглое окостеневшее лицо его было спокойно. На затылке, под слипшимися от крови волосами была обнаружена огнестрельная рана.

После того как прибывшие внимательно изучили следы ног и протекторов шин, сняли гипсовые слепки, со всех сторон осмотрели труп и фотограф с нужных точек зафиксировал на пленку место происшествия, все собрались на краю поляны, у машины, чтобы подвести первые итоги, обменяться мнениями.

Только проводник с собакой ходил вокруг, разыскивая стреляную гильзу, да врач осматривал труп.

— Значит, так, — начал Павлов. — Факт номер один. Налицо убийство. Выстрелом в затылок. Факт номер два. Судя по следам, всего их было трое: двое убийц и жертва. Приехали на машине. Теперь давайте детали. Ну, хоть ты, Коршунов.

Павлов был человеком обстоятельным и любил все раскладывать, как говорят, «по полочкам».

— Все, товарищи, прямо как на ладони, — азартно начал Сергей. — Следы в сочетании с другими деталями дают полную картину происшествия.

— Только ты по порядку, — предупредил Павлов.

— Слушаюсь. Значит, факт номер один, — усмехнулся Сергей. — Вышли они из машины. Один из убийц напал на Климашина, то есть на жертву. А этот парень — Климашин, которого мы разыскиваем. Теперь многое в этом деле по-другому поворачивается.

— Ладно. Ты давай картину, — перебил его Павлов.

— Картина, на мой взгляд, такая. Завязалась у них драка. Два следа в этом месте здорово перепутались. И потом правая рука Климашина в крови, а раны нет. Скорей всего в чужой крови. Значит, он чем-то ранил нападавшего.

— Это мы по группе крови установим, — заметила молодой эксперт Дубцова.

Девушка примостилась на ступеньке машины и что-то вычисляла на клочке бумаги, посвечивая фонарем и то и дело дыша на окоченевшие пальцы.

— Конечно. Последнее слово за наукой, — согласился Сергей. — Но все-таки кровь не его, спорить могу. Дальше. Пока они дрались, второй убийца стоял в стороне, слева, в пяти шагах. Ну, а потом раздался выстрел. Один. И конец. — Он с ожесточением закончил: — Дорого они заплатят за этот выстрел.

— Кто же стрелял?

— Надо найти гильзу, — заметил следователь. — По ее выбросу и определим.

— Думаю, стрелял второй, — вмешался подошедший врач. — Иначе выстрел получился бы в упор. А у жертвы входное отверстие от пули чистое, без следов пороха.

В этот момент раздался торжествующий возглас проводника:

— Есть гильза! Султан нашел!

Все обернулись в его сторону.

— Место, место, где нашел, покажи, — подбежал к нему Сергей. — Ну, точно! — через минуту закричал он. — В шести метрах справа от следов второго. А стрелял из «ТТ», — добавил он, рассмотрев гильзу.

— Так, картина есть, — удовлетворенно констатировал Павлов. — Теперь, Верочка, скажи, что за машина была здесь? — обернулся он к Дубцовой.

— Сейчас, только расчеты закончу.

— Погоди, Семен Васильевич! У меня еще есть факт номер два! — вмешался Сергей, передавая Дубцовой гильзу. — Часы, понимаете, были у Климашина. На левой руке четкий след. Большие часы с металлическим браслетом с характерным рисунком. А теперь их нет.

— Не иначе, как сняли, сволочи, — заметил один из сотрудников. — Но чтобы из-за них человека убили, не верится.

— Может, у него деньги были? — спросил другой. — Зарплата или казенные.

— Да нет, просто убит соучастниками по краже со склада, — вмешался третий сотрудник.

— Погодите, товарищи, — остановил их Павлов. — Давайте по порядку. Мотивы убийства, видно, придется устанавливать вон тем, — он кивнул на Сергея. — Их дело, ничего тут не попишешь.

— А машина была «Победа», — объявила наконец Дубцова. — Ширина колеи, диаметр колес, рисунок и модель протекторов — все сходится. Она тут развернулась и ушла в сторону станции.

— Так, — кивнул головой Павлов и взглянул на светящийся циферблат часов. — Двадцать три часа тридцать две минуты. Что ж. Продолжим осмотр.

Мороз усиливался с каждым часом. И хотя резкий, порывистый ветер не достигал земли, а свистел, ломая сучья, высоко над головой, все же холод пробирал до костей. Кроме того, все не на шутку проголодались; в Москве в спешке никому и в голову не пришло взять с собой что-нибудь из буфета. И все же ни у кого даже мысли не возникло, что можно закончить работу. Все твердо знали: надо трудиться до тех пор, пока не будет и тени сомнений, что ничего не осталось не осмотренным, не выясненным. Ведь завтра все это может быть уничтожено: или исчезнет под слоем снега, под ногами случайных прохожих, или вдруг растечется ручьями при внезапной оттепели. Капризны и причудливы стали московские зимы.

И люди упорно, неторопливо, придирчиво продолжали осмотр, время от времени растирая окоченевшие лица и руки и ожесточенно постукивая ногами.

И вот, когда уже казалось, что изучено каждое пятнышко на снегу, каждый куст и каждая ветка вокруг поляны, вдруг раздался взволнованный возглас Сергея:

— Товарищи! Сюда! Смотрите, что тут такое!

Он стоял возле высокого сугроба на краю поляны. Все побежали туда.

— Видите, видите! — возбужденно спрашивал Сергей, освещая фонарем сугроб. — Видите, что здесь отпечаталось? Номер! Горзнак машины! Она тут разворачивалась и задом наехала на сугроб.

— А ведь верно, — подтвердил Павлов. — Только черт его разберет, этот номер. Вот тут и тут, — он указал пальцем, — снег осыпался.

— Видна все-таки первая буква — «Э», — сказал следователь. — И две цифры: вторая — тройка и последняя — семь.

— Нет, вторая цифра — восемь, — возразил Павлов. — И буква эта «З».

— Да, тройка, конечно! Ну что, вы не видите? — горячился Сергей.

К сугробу подтащили оба рефлектора, и все по очереди до боли в глазах всматривались в искристую снежную поверхность и ожесточенно спорили. Дубцова, дыша на застывшие пальцы, тщательно срисовала отпечаток, а фотограф сделал несколько снимков.

Следующий час работы принес еще одну, на этот раз последнюю находку: Дубцова обнаружила невдалеке от поляны, около просеки, на одном из деревьев большой выступающий сук, на конце которого были видны следы синей нитроэмалевой краски и серебристые крупицы металла.

— Эта машина его задела, и видите, как сильно! — объясняла она. — Та самая машина, другой здесь не было. Значит, она была синего цвета, и на ней слева, на уровне дверцы, есть теперь большая царапина. Хорошая улика.

Худенькое, очень усталое лицо ее светилось радостью.

— Семен Васильевич, — повернулась она к Павлову, — конец сука надо отпилить, краска пойдет в экспертизу. А на плане точно обозначим его место. У меня там в сумке пилка есть.

Один из сотрудников побежал к машине.

Наконец Павлов объявил, что осмотр места происшествия можно считать оконченным.

Все забрались в машину, сдвинули фонари, и следователь прокуратуры принялся за составление протокола осмотра. То и дело по его просьбе кто-нибудь выскакивал из машины и бежал еще раз измерить какое-нибудь расстояние или уточнить расположение следов. Все дружно приходили ему на помощь, иногда спорили.

Только когда и эта работа была наконец окончена и все присутствующие поставили под протоколом свои подписи, люди вдруг ощутили безмерную, нечеловеческую усталость и прямо-таки зверский, будто ножом режущий голод.

Взревел мотор, и синий, с красной полосой вдоль борта автобус тронулся с места. Набирая скорость, он направился в сторону станции, к шоссе, ведущему на Москву.

Шел третий час ночи.

В кабинет к полковнику Зотову Сергей зашел, как всегда, подтянутый и бодрый. Трудно было предположить, что спал он всего три часа, а до этого семь часов провел в утомительной и трудной поездке.

— Разрешите войти? — на всякий случай спросил он, задерживаясь в дверях.

Зотов снял очки и грузно повернулся.

— Уже вошел, — добродушно буркнул он и указал рукой на стул. — Садись. Рассказывай, где тебя ночью носило. Гаранин-то в курсе?

— Так точно. Я его среди ночи поднял. Не терпелось, — улыбнулся Сергей.

— Горяч, я вижу, по-прежнему, — не то одобрительно, не то осуждающе сказал Зотов и усмехнулся.

— Нет, Иван Васильевич, по-новому, — засмеялся Сергей.

— Тогда добре, тогда я спокоен. Ну рассказывай.

Сергей принялся подробно описывать ночной выезд на место происшествия. Зотов слушал внимательно и, казалось, спокойно, не перебивал вопросами, только его крупные темноватые руки со вздувшимися венами перекладывали карандаши на столе. Время от времени он доставал из кармана цветной платок и вытирал им шею и бритую голову.

Когда Сергей кончил, Зотов покосился на него и глуховато спросил:

— Что дальше думаешь делать?

— Изучать надо связи покойного Климашина, — не задумываясь, ответил Сергей. — Потом искать машину, ловить часы — жена-то их опознает, надо думать. В общем, к концу дня составим план мероприятий, Иван Васильевич.

— Эх, Сергей! — покачал головой Зотов. — Все это, конечно, верно. Но вот ты сейчас удивишься, когда я скажу. А это точно. Я уже давно замечаю. Не доверяешь ты одному своему качеству. А без него в нашем деле, как ни крути, не обойтись. — Он наклонился через стол к Сергею. — Ты же фантазер, понимаешь?

— Как это понимать? — вспыхнул Сергей.

— Вот и удивился. Даже, кажись, обиделся, — усмехнулся Зотов. — А я серьезно сказал. Факты собирать — дело необходимое. Но на их основе ты фантазируй, предполагай. Мысль, она тоже факты двигает, не только они ее.

— Я уже в прошлом нафантазировался, хватит, — махнул рукой Сергей.

— И опять ты неправ. Вот говоришь — горяч по-новому. И фантазируй по-новому. Не на пустом месте, как раньше. У тебя теперь и опыт кое-какой есть, и людей узнал, и жизнь. И фантазию свою, конечно, фактами подкрепляй, исправляй. Это, брат, и называется творчеством. Вот будешь ты, к примеру, узнавать характер Климашина и сразу начинай предполагать, а как бы он поступил, что бы сказал, случись то-то и то-то, столкнись он с тем или другим человеком. Помни: факты тоже встретятся разные, их обязательно характером человека проверяй. — Зотов откинулся на спинку стула и вытащил из кармана платок. — Вот в какую я из-за тебя философию залез. А ты понял меня?

— Кажется, понял, — задумчиво ответил Сергей.

Миновав постового, Клим повертел в руках пропуск и, выяснив, что ему надо явиться в комнату четыреста пятую, на четвертом этаже, направился к лифту. Около указанной комнаты он снова взглянул на пропуск, постучал и, услышав приглашение войти, открыл дверь.

— Присаживайтесь, — небрежно бросил Козин, смерив Клима с ног до головы долгим, испытующим взглядом. — Итак, вы и есть Привалов?

— Я и есть.

— Что ж, сейчас вас допрошу по существу дела, — холодно объявил Козин.

— Какого это дела?

— Сейчас узнаете, какого, — Козин вынул из стола бланк допроса.

— А меня допрашивать нечего, — возразил Клим. — Я не преступник.

В нем возникло глухое раздражение. Он приготовился совсем к другому разговору.

— Вы писали письмо в управление милиции?

— Ну, писал.

— Так вот, по изложенным там фактам я и обязан вас допросить. Прежде всего предупреждаю: согласно девяносто пятой статье, за дачу ложных показаний предусмотрена санкция до двух лет тюремного заключения. О том, что я вас предупредил, распишитесь вот здесь.

Козин придвинул к Климу бланк допроса.

— Не буду расписываться.

— То есть как это «не буду»? — угрожающе переспросил Козин. — Боитесь? Сначала письма пишете, а потом увиливать думаете?

— Ничего я не думаю, — разозлился Клим. — А показаний никаких давать не собираюсь. Я для разговора пришел, а не для допроса.

— А у нас, дорогой мой, не базар, — усмехнулся Козин. — Здесь за каждое слово отвечать надо. Вы зачем писали письмо?

— Как так «зачем»? Решили сообщить, что странно ведут себя те люди. Чтоб, значит, проверили их.

— Доказать свои обвинения можете?

— Да мы и не обвиняем. Чего вы придираетесь?

— Вы, Привалов, осторожнее выражайтесь. Никто к вам не придирается. Значит, не обвиняете? И доказать ничего не можете? Так чего же вы бумагу зря переводите? Милицию пустой работой загружаете? Сами посудите. Ну, мало ли что этот пьяный Перепелкин мог сбрехнуть. Сразу доносить надо? Или о Плышевском. Он вам что-нибудь плохое сделал?

— Ничего я о нем плохого не скажу, — с сомнением произнес Клим и пожал плечами. — Всегда по работе помогал.

— А вы, значит, в благодарность за это слушок какой-то из третьих рук поймали, снабдили сомнениями всякими и ну донос строчить? Всю жизнь человека зачеркнуть этим решили?

— Зачем же, — смущенно возразил Клим, окончательно сбитый с толку враждебным напором Козина. — Мы этого не хотели. Просто проверить бы…

— Мы просто не проверяем, товарищ Привалов! — отчеканил Козин. — Мы ведем следствие и на основании неопровержимых улик арестовываем виновных. А это разве улики? Говорите, улики это или нет?

— Какие же это улики. Это просто…

— Вот именно, — решительно перебил его Козин. — А если так, то берите перо и пишите.

— Что писать-то?

— А вот то, что мне сказали. Что просите вашему письму значения не придавать, сведения в нем считаете непроверенными и сомнительными, за достоверность их поручиться не можете и свидетелем считать себя отказываетесь. Тогда я вас допрашивать и предупреждать по девяносто пятой статье не буду. А то ведь у вас с этой статьей неприятность наклевывается. А там, между прочим, два года тюрьмы. Не шутка, а?

— Ну, если вы так поворачиваете… — неуверенно произнес Клим.

— Само поворачивается, дорогой мой, — снова перебил его Козин. — Само. Так будете писать?

— Говорите, как писать-то?

Козин принялся диктовать.

Под вечер довольный Козин уже входил в кабинет Гаранина. Он нарочно выбрал момент, когда Коршунова не было в Управлении. В этом случае его обращение через голову начальника отделения было оправдано. А с Коршуновым он не хотел говорить по такому щекотливому делу. Коршунова он не любил и чувствовал, что Сергей ему платит тем же.

— Разрешите доложить, Константин Федорович?

— Что там у вас? — Костя поднял голову. — Заходите.

— Допросил по существу письма этого самого Привалова. Как и следовало ожидать, выеденного яйца оно не стоит. Вот он объяснение написал. — Козин положил на стол бумагу. — Отказывается от своих подозрений. Легкомыслие одно.

Костя пробежал глазами объяснение Клима и спокойно сказал:

— Так. Оставьте мне это вместе с письмом. О чем еще с ним толковали?

— Пока больше ни о чем. Сильно парень расстроился, что письмо это написал.

— Вот как? — усмехнулся Костя. — Даже расстроился? Интересно! — И, подумав, спросил: — У вас какое задание еще?

— Завтра с утра в ГАИ. Разыскивать машину, которая была на убийстве.

— С кем едете?

— Один.

— Поедете с Лобановым. Он будет за старшего.

— Что же, я один, по-вашему, не справлюсь? — с досадой спросил Козин.

— Считаю, что нет, — как всегда, невозмутимо, ответил Костя. — Вам еще подучиться надо.

В тот вечер Сенька Долинин еле дождался своего дружка. Пока пришел Клим, он весь извертелся на скамье у ворот и выкурил от волнения не меньше десятка папирос.

— Явился не запылился? — ядовито приветствовал он приятеля. — Ты, слава богу, не девушка, чтобы на свидание опаздывать, учти. А ко мне, между прочим, и девушки не опаздывают.

Клим, не отвечая, уселся на скамью и с мрачным видом закурил.

— Ну, чего молчишь? В милиции был? Чего сказали? — принялся теребить его Сенька. — Ты мне эти сфинксы брось. Давай рассказывай.

— Эх, Сенька, — вздохнул Клим. — Зря, брат, мы то письмо накатали.

— То есть как это зря? — возмутился Сенька. — Ты чего несешь?

— А то, — с раздражением ответил Клим. — Чуть два года тюрьмы из-за него не схватил.

На веснушчатом Сенькином лице отразилось такое изумление, что Клим даже в темноте заметил его и невольно усмехнулся.

— Факты, видишь, там непроверенные, и доказать их я не могу, — пояснил он. — Ну, а за ложные показания следует два года. Девяносто пятая статья у них какая-то есть. Вот и пришлось от письма отказываться. В письменной форме.

Потрясенный Сенька не сразу пришел в себя.

— Отказываться? — не веря своим ушам, переспросил он.

— Ага. А что поделаешь?

— Выходит, мы к ним с открытой душой, а они тюрьмой грозят?

— Выходит, так.

— Ну, нет. Ясности тут не вижу.

— А ты, Сенечка, валяй, как тогда с Марсом, — насмешливо посоветовал Клим. — Раз ясности нет, то и отложи. — Он устало махнул рукой. — И вообще, что нам, больше всех надо, что ли?

— По-твоему, значит, наплевать и забыть?

— Ага.

— Это, если хочешь знать, на Марс можно наплевать и забыть. А наша грешная земля меня еще волнует. Понятно?

— А ты нервы свои побереги. Пригодятся.

В это время к их скамейке подошел какой-то человек. В темноте нельзя было разглядеть его лица.

— Здорово, хлопцы! — весело сказал он. — Это дом девятнадцать?

— Он самый.

— А вы тут Привалова Клима, такого не знаете?

— А он вам зачем? — насторожился Сенька.

— Да потолковать с ним надо.

— А вы сами-то откуда? — продолжал допытываться Сенька.

— Прямо-таки допрос по всей форме, — засмеялся незнакомец. — Значит, без доклада к товарищу Привалову никак не попасть?

— Я Привалов, — мрачно сказал Клим.

— Вот это здорово. А моя фамилия Коршунов. Я к вам из МУРа.

— А-а, — враждебно заметил Сенька. — Арестовывать, значит, пришли? На два года?

— Ты что, парень, спятил? — удивился Сергей. — И почему именно на два?

— Так вон ему сегодня объяснили у вас. За дачу ложных показаний. Ну что ж, Клим, — обернулся Сенька к приятелю, — иди, собирай вещички.

— Ты, парень, не дури, понял? — строго сказал Сергей. — Может, я для того и пришел, чтобы дело исправить?

Теперь Сергею окончательно стало ясно то, что он только почувствовал из короткого разговора с Гараниным, когда вернулся час назад в управление. Так и есть. Козин сорвал разговор с Приваловым, озлобил парня. Костя прав. А еще больше, кажется, прав был он, Сергей, когда не хотел доверять Козину действовать самостоятельно. Теперь вот изволь, расхлебывай.

— Да, исправить, — повторил он. — Тот сотрудник подчиняется мне, Клим. И я пришел, брат, извиниться перед тобой.

Сергей сказал это так искренне, что оба его собеседника невольно смутились.

— Ну, чего там, — пробормотал Клим. — Всяко может случиться.

— У нас такого случиться не может, — твердо произнес Сергей. — Не должно такого случиться. И сотрудник тот будет наказан. А письмо ваше нужное, полезное. Это мне тоже поручено вам сказать. Все факты в нем мы обязательно проверим.

— Вот это, я понимаю, разговор! — с восторгом произнес Сенька. — Выходит, «моя милиция меня бережет», как сказал великий поэт Владимир Маяковский?

— Выходит, так, — улыбнулся Сергей.

— Тогда разрешите осветить и запомнить вашу личность. — Сенька зажег спичку и поднес ее к лицу Сергея.

— И удостоверение у вас есть? — деловито осведомился Клим.

— А как же!

Зажгли вторую спичку, и Сергей показал удостоверение.

— Знакомство состоялось по всей форме, — шутливо сказал Сенька. — Начинается, как пишут в газетах, обмен мнениями в сердечной обстановке.

— Нет, хлопцы, обмена мнениями не будет, — серьезно возразил Сергей. — И, честно говоря, мне не до шуток. Расскажи, Клим, все, что ты знаешь об Андрее Климашине.

— Это который сбежал? — уточнил Сенька. — С их фабрики?

— Он не сбежал, — покачал головой Сергей. — Вам могу сказать то, что мы еще никому не говорим. Потому что я вам верю. И вы пока никому это не должны передавать. Ясно?

— Ясно, — почти в один голос ответили Клим и Сенька, и оба вдруг ощутили странный холодок, прошедший по спине.

— Климашин убит, — коротко сказал Сергей.

На минуту воцарилось тягостное молчание. Первым его нарушил Клим.

— Это был хороший парень, — убежденно произнес он.

— А ты знаешь, что на складе у него обнаружена недостача, что его самого однажды задержали в проходной со шкуркой? — спросил Сергей.

— Слыхал. Но шкурку могли подложить и по злобе. Я так полагаю. Да и… он так полагал.

«Проверяй факты характером», — вспомнил Сергей слова Зотова.

— А чем можно доказать, что Климашин был хорошим парнем? — снова спросил он.

— Ну, чем… — Клим задумался. — Вот, к примеру, он первый выступил на собрании против Горюнова, когда тот еще только у нас появился. А вот другие побоялись, видно.

— А почему выступил?

— Потому — очковтирательство. Какой он слесарь?

И Клим подробно рассказал историю появления Горюнова на их фабрике.

— С того и вражда у них пошла, — заключил он. — С того, наверно, и начальство его невзлюбило.

Сергей вспомнил отчет Козина. Там Горюнов упоминался дважды: встреча в проходной и стычка с Климашиным. Козин отметил даже необычайный испуг Горюнова при упоминании о милиции. Ничего не скажешь: отчет был составлен хорошо.

— А за что Климашин избил Горюнова?

— За дело, — коротко ответил Клим. — Чтоб пьяный к девчатам не приставал.

— Ну, за это стоит, — согласился Сергей. Он минуту подумал, что-то соображая. — И это было до случая со шкуркой?

— Угу.

«Надо будет познакомиться с этим Горюновым, — решил Сергей». — Он завтра в какой смене, не знаешь? Ах да! — с досадой вдруг вспомнил он. — Горюнов-то небось на бюллетене сейчас? Он же руку обжег.

— Обжег? — с усмешкой переспросил Клим. — Это кто вам сказал?

— Перепелкин нашему сотруднику сказал, с его слов, Горюнова.

— Брешет, — спокойно возразил Клим.

— То есть как брешет?

— А так. Очень даже просто. Я же видел. Саданули ему чем-то по руке. Небось пьяный был, подрался.

— Интересно, — задумчиво произнес Сергей. — А не помнишь случайно, когда это было?

— Как же не помнить? В прошлый четверг. Наряд его мне еще передали по третьему цеху.

— Так, четырнадцатого, значит, — медленно произнес Сергей и про себя добавил: «На следующий день после убийства Климашина». — Тут есть о чем подумать. И мне, хлопцы, ваша помощь понадобится. Не откажетесь?

— А по девяносто пятой в тюрьму не угодим? — лукаво спросил Сенька.

— Ох, Сенька, и язва же ты, — рассмеялся Сергей.

— Смотри, пожалуйста, в темноте меня узнали, — удивился явно польщенный Сенька.

— Язык я твой узнал. Так как же, хлопцы?

— А что делать? — с любопытством спросил Сенька.

— Там решим, — ответил Сергей. — Только уговор: это все надо по-настоящему в секрете держать.

— Это уж само собой, — согласились друзья. — Можете положиться.

Получилось это у них твердо, без всякой рисовки, и Сергей ощутил неподдельную радость от встречи с этими хорошими и надежными парнями.

В тот же самый вечер в просторном кабинете Плышевского оживленная, раскрасневшаяся Галя подавала мужчинам кофе.

На круглом полированном столике были приготовлены бутылка коньяка и блюдце с аккуратно разложенными дольками лимона.

Пока Галя не вышла, Козин поспешил сказать:

— Прошлый раз, Олег Георгиевич, если помните, вы говорили о сплетнях. Так вот. Ложные подозрения мы с вас сняли. И никому больше этого не позволим делать.

Галя испуганно посмотрела на него.

— Какие были подозрения против папы?

Плышевский в своей домашней куртке устало развалился на диване, перекинув ногу на ногу. Его длинное костистое лицо с синеватыми мешочками под глазами, в которые врезалась тонкая золотая оправа очков, оставался добродушно-спокойным.

— Пустяки, моя девочка, — сказал он. — Очевидно, про меня написали какое-то глупое и грязное письмо, а Михаил Ильич вызвал и отчитал его авторов.

— Но Миша говорит, что снял подозрения. Значит, они были?

— Он просто не так выразился, — с заметным нетерпением ответил Плышевский, делая Козину предостерегающий знак. — Иди, милая. Нам надо поговорить.

— Хорошо, папа.

Галя послушно направилась к двери, бросив на Козина настороженный, испытующий взгляд. И ему вдруг показалось, что под напускной покорностью девушки скрывается какое-то затаенное от всех беспокойство.

Когда она вышла, Плышевский извиняющимся тоном сказал:

— Мне не хотелось ее пугать, Михаил Ильич. А вообще-то говоря, я вам бесконечно признателен. Что же все-таки произошло?

— Кое-кто действительно написал про вас такое письмо. Вы, кстати, не догадываетесь, кто именно?

— Понятия не имею.

— И я вам этого сказать не могу.

— Но мне же надо как-то реагировать на это безобразие, — с хорошо разыгранным возмущением сказал Плышевский.

— Не волнуйтесь, мы уже приняли меры.

— Как же вы поступили?

— Этот тип написал объяснение, где полностью отказался от письма. При этом был немало испуган. Вот и все, — усмехнулся Козин.

— Бесподобно! — развел руками Плышевский, но тут же скорбно прибавил: — Но все-таки этот проходимец Климашин до сих пор не разыскан.

— Вы так думаете? — улыбнулся Козин.

При всем умении владеть собой Плышевский не смог удержаться от возгласа, в котором опытное ухо могло бы уловить не только удивление, но и изрядную долю тревоги.

— Что вы хотите этим сказать?

— Только, то, что он, увы, найден.

— Увы? Ну, не томите, Михаил Ильич. — Плышевский умоляюще сложил руки. — Что значит «увы»? Или, может быть, это тоже служебная тайна?

— Только отчасти, — небрежно ответил Козин, отхлебывая из маленькой чашечки кофе. — Дело в том, что ваш Климашин найден убитым в лесу у станции Сходня.

— Что-о?!

На этот раз Плышевскому даже не пришлось притворяться: изумление и испуг его были вполне искренни.

— Козин минуту наслаждался его растерянностью, потом с напускным хладнокровием прибавил:

— Можете успокоиться. Преступники будут арестованы в ближайшее время.

— Да, конечно, — приходя в себя, ответил Плышевский. — От вас скрыться вряд ли возможно.

И он как-то странно взглянул на Козина.

Работа оказалась далеко не такой простой, как это могло показаться. Первая неудача постигла группу Сергея в ГАИ. Целый день невылазно сидели там Лобанов и Козин, прежде чем вместе с сотрудниками автоинспекции пришли к выводу, что найти синюю «Победу» с номером, обозначенным условно так: «Э (или З) -3 (или 8) -7», — практически почти невозможно, тем более, что буква «З» означала, что машина зарегистрирована не в Москве, а на букву «Э» их набралось свыше двухсот.

И все-таки Сергей приказал под разными предлогами осмотреть все эти машины. Помочь должна была важная примета: царапина на уровне левой дверцы.

— «Почти» — это еще не причина, чтобы отказаться от розыска, — сказал он Лобанову.

— Ну, все, — объявил Саша. — Прощайте, братцы. Ухожу в годичное плавание. Раньше не ждите.

— Сроку тебе даю неделю, — жестко отрезал Сергей; Саша в ответ только вздохнул.

Однако поиски машины были не самым важным в расследовании. Главная линия была — поиск людей, самих преступников. И направление здесь зависело от того, удастся или нет правильно определить мотивы убийства. Что это: грабеж, месть, ревность, пьяная драка, внезапная ссора?

Первый мотив отпал сразу же после беседы с женой Климашина. Она рассказала, что у Андрея в тот день никаких денег не было. Часы, конечно, в расчет здесь не шли. Повода для грабежа да еще с убийством явно не было.

Что касается остальных версий, то их можно было принять или отвергнуть только после тщательного изучения характера Климашина и круга его знакомых. Две оценки, полученные с самого начала от Плышевского и Клима Привалова, были диаметрально противоположны. Это осложняло дело.

Козин по указанию Сергея вызвал в МУР работников фабрики.

Секретарь парткома Тарас Петрович Чутко понравился Сергею с первого взгляда. В этом человеке сразу бросалась в глаза главная его особенность: доброта и расположение к людям. Это было как бы разлито во всей его толстой, короткой, но удивительно подвижной фигуре, написано на широком усатом лице с лукавыми морщинками вокруг глаз, сквозило в простой, душевной манере говорить с людьми.

— Я тебе, сынок, скажу так, — ответил он, когда Сергей спросил его о Климашине. — Парень он был хороший, правдивый, но горячий, я бы сказал, неустойчивый. Про случай тот со шкуркой он мне сам рассказал. Мы как раз хотели это дело в парткоме разобрать. Что до меня, то прямо скажу: не верю, что он мог на такое пойти, что хочешь со мной делай. Это был морально со всех сторон чистый человек. Со всех сторон, понял? В нем я успел разобраться точно. Хотя вообще-то я на этой фабрике недавно. Да, недавно. И не во всех еще людях здесь разобрался. И, прямо тебе скажу, не все мне тут нравятся. Нет, не все. Но и в них разберемся. И тогда еще поглядим… — неожиданно закончил он, и тут Сергей почувствовал, что вовсе не из одного добродушия соткан характер этого человека.

Маленькая, энергичная, острая на язык председатель фабкома Волина очень волновалась и, отвечая на вопросы, смешно мешала хлесткие, грубоватые словечки с канцелярскими штампами.

— Филонить он не любил. Это точно. Работяга был. И водку презирал. А вопросы всегда на принципиальную высоту ставил. И если критикнет на собрании, то уж по всем падежам. Я иной раз, бывало, даже распсихуюсь на него за это. А уж ворюгой он не был, это точно.

Последним был приглашен для беседы Свекловишников. Он уже знал отзывы других о Климашине и не решился идти против течения. Багровея и по-бычьи выкатывая глаза, он прохрипел:

— Работник Климашин был, я вам прямо скажу, неплохой. Правда, факты последнего времени свидетельствуют против. Я такие факты сразу отметать не могу, не имею права. Чуткость надо сочетать с требовательностью. В таком разрезе я вопрос и ставлю. В дополнение могу проинформировать: фабрика наша на самом хорошем счету у министерства и главка.

Были вызваны для беседы и соседи Климашина по дому, удалось даже разыскать его бывших сослуживцев по армии. Отзывы всех полностью совпадали с тем хорошим, что говорили о Климашине работники фабрики.

Сотрудникам МУРа не удалось обнаружить ни одного человека, с кем бы Климашин был в длительной ссоре и враждовал, ни одного… за исключением Горюнова. Тот после драки, оказывается, не раз грозил, что еще посчитается с Климашиным. Сразу же после разговора с Климом и Сенькой в тот памятный вечер Сергей принялся собирать сведения о Горюнове.

Это была трудная и кропотливая работа. Ни с кем из людей, с которыми в разное время был связан Горюнов, нельзя было прямо говорить о нем, ибо это могло стать ему известно, насторожить и, в случае его вины, позволить скрыться. Поэтому сотрудникам МУРа удалось на первых порах выяснить только самые основные факты последних лет жизни Горюнова: прежнее место его работы, успехи в спорте, переход в общество «Пламя» и на меховую фабрику, новые спортивные достижения, травма руки и вслед за этим — пьянство и «полное моральное разложение».

На следующий день после выезда на место происшествия эксперт научно-технического отдела Дубцова сообщила Сергею, что следы на снегу имеют четкие индивидуальные особенности, которые позволят определить по обуви подозреваемого, был ли он на месте преступления. Это оказалось тем более возможным, что, как пояснила Дубцова, один из убийц, и именно тот, кого ранил Климашин, был в кирзовых сапогах на литой узорчатой подошве. В таких же сапогах, по словам Клима, ходил и Горюнов. Кроме того, из всех возможных мотивов к убийству Климашина остался один — месть, и версия эта могла быть связана только с Горюновым, больше ни с кем.

Но выстрел? Значит, второй из убийц имел пистолет? И, не задумываясь, пустил его в ход? А первый, раз он полез в драку, выходит, ничего не знал о пистолете или не предполагал, что второй пустит его в ход? Но раз так, то первый был куда менее опытен и опасен, чем второй. Окончательно ответить на все эти вопросы можно было только после ареста хотя бы одного из преступников.

Итак, перед Сергеем и его сотрудниками встала нелегкая задача — получить хотя бы ненадолго обувь Горюнова или, в крайнем случае, четкий ее отпечаток. К этому решению они пришли уже на второй день после разговора Сергея с Климом и Сенькой. Поэтому Сергей прежде всего решил посоветоваться с Приваловым. Клим долго молчал, что-то обдумывая, потом сказал:

— Можно сделать так. После работы мы в душ пойдем. А раздеваемся мы в первой комнате. Вот, пока мыться будем, ваш человек пусть обувь и посмотрит. А я Горюнова задержу сколько надо.

— Значит, он, хоть рука и не в порядке, на работу выходит?

— Выходит. Не хочет почему-то бюллетень брать. Это, между прочим, тоже на него не похоже.

— Так. Запомним. А скажи, не помешают нам в душе-то? Ведь туда народу много небось сразу приходит?

— Человек пятнадцать. Да мы раньше времени никого не выпустим.

— Кто это «мы»?

— А я еще двух-трех ребят возьму. И объяснять ничего не буду. Мне так поверят. Раз надо, — значит, все.

— Кого же ты возьмешь?

— Да хоть Женьку Осокина. Хороший парень. Все доверить можно. Ну, и еще найдется. Надежных ребят у нас хватит, — Клим добродушно улыбнулся.

На том и договорились.

В тот же день Клим выполнил свое обещание. Операция прошла успешно.

Под вечер Сергею позвонили из научно-технического отдела. Старый эксперт Лев Матвеевич Юров коротко пробасил в трубку:

— Коршунов? Так вот. Следы совпали полностью. Можете брать этого типа.

Обрадованный Сергей немедленно вызвал машину и вместе с двумя сотрудниками поехал на фабрику. Но там ему сообщили, что Горюнов сегодня на работу не вышел. Дома его тоже не оказалось.

— Как вчера после работы пришел, так и ушел с мужчиной, — сказала соседка. — Конечно, выпили перед тем. — И, заметив досаду на лице Сергея, она прибавила: — Да вы не расстраивайтесь. Это с Колькой теперь случается. Не сегодня-завтра заявится.

— А с кем же он ушел вчера?

— Вот уж, право, не знаю. Никогда он раньше у Кольки не бывал. Сам такой худой-худой, с усиками. А глаза красные, как у кролика. Больной, наверно.

Но Горюнов не вернулся.

Засада в его комнате была снята на третий день. За это время к нему никто не приходил, и только раз его спрашивал по телефону девичий голос.

— Это Клавочка, — охотно пояснила соседка, вешая трубку. — Девушка его. А вот где живет или там фамилию, ей-богу, не знаю. Ни к чему было.

Обыск в комнате Горюнова ничего не дал.

Сергей позвонил по телефону Гаранину и коротко сообщил, что группа возвращается в управление.

В этот момент взгляд его остановился на висевших тут же рядом с телефоном правилах пользования газовыми колонками. Края листа были испещрены номерами телефонов, именами, фамилиями. Около одного из номеров стояло: «Клава».

Вот тут-то у Сергея и мелькнула новая мысль…

Зиновий Арсентьевич Поленов давно уже оставил работу и жил на свою скромную пенсию. Единственный сын его погиб на фронте еще в тысяча девятьсот сорок третьем году, спустя несколько лет умерла жена, и Зиновий Арсентьевич остался один. Здоровье у него было неважное, и если бы не забота многочисленных соседей по коммунальной квартире, то старику пришлось бы плохо. Навещали его и товарищи с завода, где он проработал почти полвека. Словом, жил Зиновий Арсентьевич тихо, мирно и сам давно уже примирился с такой жизнью, хотя и любил вспоминать огневые годы своей юности и свой не менее огневой в то время характер.

И можно себе представить удивление Зиновия Арсентьевича, когда его остановил на улице прилично одетый молодой человек и вежливо сказал:

— Простите, Зиновий Арсентьевич, нам требуется с вами поговорить. Вот мое удостоверение. Я из милиции. Фамилия — Лобанов.

Зиновий Арсентьевич с изумлением посмотрел поверх очков на незнакомца.

— А вы, батенька, не обознались, часом? — Он даже повеселел от этой мысли. — Я ведь не переодетый. Мне и в самом деле шестьдесят седьмой пошел. И паспорт не фальшивый, и вот усы тоже.

Он дернул себя за усы и, задиристо, по-петушиному вытянув вверх голову, посмотрел на Лобанова.

— Никак нет, Зиновий Арсентьевич, я не обознался, — весело сказал Саша. — Вы нам и нужны. Заслуженный рабочий, дважды орденоносец, персональный пенсионер, бывший боец Красной гвардии.

— Скажи, пожалуйста, — усмехнулся Зиновий Арсентьевич, — все успели разузнать! Ну, а зачем я, старый пень, вам понадобился?

— А это уж вам мой начальник объяснит. Прошу. — И Саша указал на стоявшую у тротуара «Победу».

Зиновий Арсентьевич снова усмехнулся и, кряхтя, полез в машину, придерживая рукой старенькую шапку-ушанку.

Вернулся он домой только через час, задумчивый и обеспокоенный. Про себя он все время повторял: «Высокий, черноволосый, правая рука перевязана, в кирзовых сапогах, светлой кепке и черном пальто». И еще он тайком поглядывал на маленький листок из блокнота, где был записан номер телефона. Ну и ну, впутался на старости лет. Но Клава-то, Клава!..

Зиновий Арсентьевич стал еще реже выходить из дома, но, к удивлению соседей, бодро выскакивал из комнаты, сколько бы звонков ни раздавалось в передней, хотя к нему было по-прежнему четыре: два длинных и два коротких.

Прошло несколько дней, и Зиновий Арсентьевич как будто даже свыкся с тревожной мыслью, что ему надо обязательно подстеречь приход к Клаве высокого парня с перевязанной рукой и в кирзовых сапогах. В этом случае от Зиновия Арсентьевича требовалось, собственно говоря, только одно: немедленно позвонить по указанному номеру телефона и, кто бы ни снял трубку там, в кабинете на Петровке, назвать себя и прибавить два слова: «Приезжайте проведать».

Уже по собственной инициативе Зиновий Арсентьевич стал приглядываться к Клаве. Это позволило ему заметить, что всегда веселая, общительная девушка в последнее время стала грустной, раздражительной, и ее мать жаловалась на кухне соседкам, что Клава очень переживает за одного своего знакомого, который из хорошего когда-то парня стал вдруг очень и очень плохим.

Прислушивался он и к телефонным разговорам Клавы. Это было тем более просто, что телефон находился в комнате Зиновия Арсентьевича. Он давно уже хлопотал, чтобы аппарат переставили в коридор, но пока что все жильцы невозбранно им пользовались, справедливо деля плату.

С момента посещения МУРа Зиновий Арсентьевич вдруг ощутил необычайный прилив энергии. Важное поручение целиком захватило его.

И вот на седьмой или восьмой день, под вечер, когда Клава вернулась с работы, в передней раздались три длинных звонка — к ней!

Зиновий Арсентьевич в это время читал газету. Уже натренированным движением он вскочил с кушетки и выглянул в коридор. Клава в домашнем халатике с повязанной полотенцем головой выбежала из ванной и открыла дверь. И тут Зиновий Арсентьевич вдруг ощутил слабость в ногах и необычайную дрожь во всем теле: на пороге перед Клавой стоял высокий парень с перевязанной рукой, в кирзовых сапогах. Все остальные приметы тоже совпали.

Клава очень сухо пригласила гостя в комнату, а Зиновий Арсентьевич, едва успев запереть за собой дверь на крючок и английский замок, опрометью бросился к телефону. Трясущейся рукой он набрал номер, который успел уже выучить наизусть, больше всего боясь, что абонент окажется занят. Но вот раздались длинные гудки, и Зиновий Арсентьевич приготовился произнести условную фразу. Но гудки все гудели и гудели, а там, в кабинете на Петровке, никто не поднимал трубку. Это было ужасно, почти невероятно: там никого не было.

Зиновий Арсентьевич бросил трубку и выскочил в коридор, чтобы проверить, не ушел ли опасный гость. Нет, тут все было пока в порядке, за Клавиной дверью слышались голоса.

Несвойственной ему рысью Зиновий Арсентьевич вернулся в комнату и в полном отчаянии снова набрал заветный номер. В ответ длинно и равнодушно, невыносимо равнодушно загудели гудки. Никого нет!

Старик был вне себя от злости. Боже, какими страшными словами называл он своих знакомых, как клял он их на все лады! При этом он снова и снова то выскакивал в коридор, страшась даже мысли, что знакомый Клавы может вдруг уйти, то бросался к телефону и набирал ставший ему ненавистным номер. Никого!

И вот, когда Зиновий Арсентьевич в десятый, наверно, раз выглянул в коридор, он вдруг с ужасом увидел, как тот самый парень — преступник! — сгорбившись, с потемневшим от злости лицом открывает парадную дверь, собираясь уходить, а разгневанная Клава следит за ним с порога своей комнаты. «Поссорились! — пронеслось в голове у Зиновия Арсентьевича. — Значит, больше он сюда уже не придет».

Он снова бросился к телефону, с ожесточением набрал номер, понимая, что даже если ему теперь кто-нибудь и ответит, то все равно будет уже поздно. «Тот» сейчас спускается по лестнице и через минуту исчезнет в толпе, исчезнет, может быть, навсегда. Эта мысль вдруг представилась Зиновию Арсентьевичу до того невероятной и недопустимой, что он с силой бросил трубку, так и не дождавшись гудка, и опрометью выскочил из комнаты.

В расстегнутом пальто, с шапкой набекрень, чувствуя, что сердце сейчас выскочит из груди, он бежал по лестнице, думая только об одном: догнать этого парня. Что делать потом, об этом он не думал.

И он его догнал уже на улице.

Идя в трех шагах за этим высоким и, как видно, очень сильным парнем, Зиновий Арсентьевич стал лихорадочно соображать, что же предпринять теперь. Схватить? Но об этом нечего и думать. Тот только двинет плечом, и старик отлетит от него, как пушинка. Позвать милиционера? Но тот спросит: а ты сам-то кто такой? Почему я должен верить, что этот гражданин преступник? Резонно. И, пока милиционер будет все это выяснять, преступник скроется.

Так что же делать?

Терзаясь сомнениями, Зиновий Арсентьевич неотступно шел за парнем и почти машинально вошел вслед за ним в метро, купил билет и спустился на эскалаторе.

И только когда парень вошел в вагон, Зиновий Арсентьевич наконец решился.

Он вскочил в тот же вагон и… притворился пьяным. Но как! Боже, какой скандал закатил он!

Зиновий Арсентьевич плохо потом помнил, что именно он вытворял в вагоне. Кажется, он сначала испугал какую-то женщину, потом вырвал газету из рук мужчины. Но главным объектом его «хулиганских действий» стал скромный молодой человек с перевязанной рукой. С воинственным воплем вцепился в него Зиновий Арсентьевич, сорвал с него шапку, оборвал все пуговицы. А молодой человек, который, казалось, мог одним ударом просто убить этого щуплого старикашку, в испуге озирался по сторонам и, по-видимому, мечтал только об одном: бежать. Но бежать было некуда, вагон несся в тоннеле. А старик буквально неистовствовал, вцепившись, как клещ, в свою жертву.

Между тем публика в вагоне постепенно стала накаляться при виде такого неслыханного безобразия. И когда поезд подошел к очередной станции, вагон уже бушевал, из раскрывшихся дверей на перрон понеслись крики: «Милиция!»

Минуту спустя целая толпа до крайности возбужденных свидетелей, плотным кольцом окружив «дебошира» и его перепуганную «жертву», в сопровождении двух суровых милиционеров проследовала в комнату для милиции.

Через полчаса ошарашенный Горюнов, еще не пришедший в себя от всего случившегося, был доставлен в МУР.

Другой машиной был отправлен домой Зиновий Арсентьевич. Он был в полном изнеможении, но в самом приподнятом настроении.

Его привез домой сам комиссар, начальник МУРа. Этот худощавый, с проседью человек в скромном синем костюме долго жал руку Зиновию Арсентьевичу, и в его умных, живых глазах было столько признательности, что Зиновий Арсентьевич наконец не выдержал.

— Да что вы, в самом деле! Я же не барышня. Лучше вон за своими смотрите, чтобы на месте были, когда надо.

Но в душе он был очень доволен. Усмехаясь, он еще долго вспоминал, какое удивление охватило всех присутствующих в комнате милиции, когда он вдруг «протрезвел» у них на глазах, и каким шумным восторгом встретили эти «свидетели» сообщение дежурного о поимке им, Зиновием Арсентьевичем Поленовым, опасного преступника. То-то теперь пойдут по Москве разговоры!

И все же для него было полнейшей неожиданностью, когда его пригласили вдруг в заводской клуб и там в присутствии сотен его старых друзей и совсем молодых рабочих пареньков ему под гром аплодисментов были вручены почетная грамота и новейший радиоприемник с надписью: «За заслуги в борьбе по поддержанию общественного порядка в столице нашей Родины — Москве».

Утром Сергей пришел на работу невыспавшийся и мрачный. Вызвав Лобанова, он сердито спросил:

— Где протокол повторного обыска в комнате Горюнова?

— У Воронцова. — Саша испытующе посмотрел на Коршунова и, помедлив, спросил: — А в чем дело? Случилось что?

— Ничего не случилось, ровным счетом — с непонятным ожесточением ответил Сергей, — кроме того, что я дурак последний. При обыске нашли что-нибудь?

— Опять ничего, — Саша усмехнулся. — Кроме характеристики. Она тоже у Воронцова. Умора, ей-богу.

— Это еще что за характеристика?

— Старая. У Горюнова, видишь ли, однажды какое-то прояснение наступило между двумя пьянками. Решил в вечернюю школу поступить. Ну и пошел в комитет комсомола за характеристикой. Назавтра благой порыв-то улетучился, как сон в майскую ночь. А характеристика осталась. Ну и документик! Особенно в сравнении с новой, которую на наш запрос прислали.

— Да в чем дело в конце концов?

— А вот ты их обе возьми, рядом положи и читай. Все и поймешь. Воронцов, кстати, еще одну получил. Тоже роскошь, а не характеристика.

Сергей быстро снял трубку и позвонил Воронцову.

— Виктор? Тащи сюда характеристики на Горюнова.

Потом Сергей снова обратился к Лобанову:

— Как с машинами?

— Вчера закончили первый тур. Всего обнаружено их три с царапинами на левой дверце. Теперь надо водителей изучать.

— Торопись, Лобанов, торопись.

— Будь спокоен. Тороплюсь.

— А я вот что-то не очень спокоен. Как там у тебя Козин? Ты за ним присматривай.

— Присмотрю не волнуйся! А ты что такой скучный? — Саша похлопал друга по плечу. — Ничего, все перемелется, и мука будет.

— Эх! — отмахнулся Сергей и тяжело вздохнул.

Саша внимательно посмотрел на него и, ничего не сказав, вышел. Встретив в коридоре Гаранина, он спросил:

— Слышь, что это там у Коршунова творится, не знаешь?

— Да с Леной все, — хмуро ответил Гаранин. — У нее, видишь ли, премьера в театре прошла, румынской пьесы. Ну, посол прием устроил. Под утро вернулась. И вообще, машины, цветы, вечерние платья и поклонники, конечно. Все это, между прочим, на нервы мужу действует. Вчера до утра ее дожидался. Ну, и того, поссорились.

— Да, — покачал головой Саша. — А ты говоришь, жениться. Вот такая попадется — наплачешься.

— Лена — человек правильный, — убежденно произнес Костя. — Ничего лишнего себе не позволит. Но уж такая специфика.

— Не зарекайся, — с необычной для него серьезностью возразил Саша. — Специфика опасная.

К Сергею вошел Воронцов с папкой бумаг.

— Толковал с Горюновым? — спросил его Сергей.

— Второй день с ним лясы точим. Про бабушек и дедушек еще получается, а как до дела — ни слова. Озлоблен очень.

— Так. Ну, покажи характеристики.

Воронцов иронически усмехнулся, ни слова не говоря, вынул из папки несколько бумаг и разложил.

Первая характеристика, выданная Горюнову для представления в школу рабочей молодежи, была трехмесячной давности: «Комсомолец Горюнов Н. за время работы на меховой фабрике производственные задания выполнял, принимал участие в общественной жизни, повышал свой идейно-политический уровень, проявил себя как чуткий и отзывчивый товарищ, комсомольских взысканий не имеет, членские взносы платит аккуратно».

Вторая характеристика, написанная уже для милиции, была диаметрально противоположной. Там были те же штампованные фразы, но все глаголы шли уже с частицей «не». Комсомолец Горюнов, оказывается, «не участвовал», «не проявил себя», «не повышал» и «не выполнял», он даже «не платил членские взносы».

Это был законченный образец бюрократической отрицательной характеристики.

— Дипломаты, политики, — ядовито заметил Воронцов. — Знают, куда что писать. Раз в милицию, — значит, нашкодил. Катай отрицательную. В школу, — значит, «повышать» хочет, катай положительную.

Сергей, помолчав, еще раз внимательно прочитал характеристики.

— Копии пошлем в райком. Там разберутся и кому надо всыплют, — решил он.

Третья характеристика была из комитета комсомола фабрики, где раньше работал Горюнов.

Секретарь комитета писал: «Коля Горюнов был хороший и честный парень. У него было много товарищей. Успевал хорошо работать и заниматься спортом. Много читал художественной литературы. Дружил он с работницей нашей фабрики Клавой Смирновой; это девушка прямая и принципиальная. Мы все гордились его спортивными достижениями. Но я замечал за Николаем, что он вспыльчив и немного тщеславен. Однако в этом смысле на него хорошее влияние оказывали Клава и его самые близкие друзья, комсомольцы Владимир Соколов, Александр Махлин, Алексей Сиротин. Я с ним тоже дружил. Но на этих его отрицательных качествах сыграли деятели из ДСО „Пламя“. Переманили к себе, вырвали из нашего коллектива. И мы ничего не смогли поделать. Я считаю, что в этом наша большая вина перед Николаем и вообще перед комсомолом. А Николай окончательно зазнался и от нас отвернулся. Данная характеристика обсуждалась на комитете. Секретарь С. Владимиров».

Дочитав до конца, Сергей посмотрел на Воронцова.

— Ну, а про это что скажешь?

— А что сказать? — пожал плечами Воронцов. — Нормально. Так и надо писать.

— Эх, все бы так нормально писали! — вздохнул Сергей. — А главное, действовали бы как надо. Нам бы работы живо поубавилось. Ну, что там еще?

Воронцов придвинул ему последнюю из бумаг.

— Из этого самого спортобщества.

— «Товарищ Горюнов Н. В., 1932 года рождения, являлся членом секции по классической борьбе ДСО „Пламя“, — прочел Сергей. — Показал себя вполне дисциплинированным, на занятия являлся без пропусков и опозданий. Горюнов был явно растущим, перспективным и результативным спортсменом. В аморальных поступках замечен не был. После травмы правой руки из списков секции в сентябре с. г. исключен. Председатель ДСО В. Огарков».

— Результативный, перспективный! — с негодованием повторил Сергей, отшвыривая бумагу. — Какие словечки понабрали! А где они были, когда с человеком горе стряслось? Кончилась «перспектива» — кончился для них и человек. Исключили из списков. Рекорды им подавай!

— А тем временем у Горюнова другая перспектива появилась, — прибавил Воронцов.

— Звони в тюрьму, — приказал Сергей. — Попробуем еще раз с ним потолковать.

Небритый, хмурый Горюнов, заложив руки за спину, сутулясь, вошел в кабинет. Плотно сжатые губы нервно подергивались, на бледном, осунувшемся лице блестели глубоко запавшие глаза.

— Неважный у тебя вид, Коля, — сочувственно сказал Сергей. — Переживаешь?

— Небось в МУР угодил, а не в санаторий, — с вызовом ответил Горюнов. — А переживать мне нечего. Убийство решили привесить? А я никого не убивал!

— Знаю.

В злобном взгляде Горюнова мелькнуло что-то новое. Сергей не успел разобрать: то ли недоверие, то ли сумасшедшая надежда на ошибку.

— А раз знаете, то чего же невинных людей хватаете?

— Чудак, — усмехнулся Сергей. — Да ведь научно доказано, что ты был там в момент убийства. Научно, понимаешь? Но стрелял не ты, это я знаю. Эх, Коля! Дорогой это был выстрел, очень дорогой. Ты даже сам его цены не знаешь. И по многим он пришелся, не только по Климашину.

— Ладно загадки-то загадывать. Не маленький. А на науку вашу я плевал.

— Не маленький, а дурной, — заметил Воронцов.

— Обзывайте, пожалуйста. Можете… Я теперь в вашей власти.

— Ну, ты мучеником-то себя не выставляй. Пока что мы с тобой мучаемся. А скажи, Николай, — продолжал Сергей, — ты когда руку сломал?

— Руку? Двенадцатого июля.

— С того времени с борьбой, значит, все, распростился? И с ДСО тоже?

— Ясное дело. Никому калека не нужен.

— Калека? Скажешь тоже, — улыбнулся Сергей.

— Это кто на бухгалтера решил идти, тому, может, здоровая рука и ни к чему, — угрюмо, с глухой тоской ответил Горюнов. — А кто на спортсмена…

— И ты, значит, решил, что с этой рукой и жизнь твоя кончилась, да? Все в ней под откос пошло? Эх, Коля, мало ты еще, в таком случае, понятия о жизни имеешь!

— Другой жизни у меня нет, — тихо произнес Горюнов. — Вся там была, там и осталась.

— Ты сколько в больнице-то пробыл?

— Два месяца.

— Проведывал кто с фабрики или из ДСО?

— На кой я им сдался, проведывать. Я для них стал ноль без палочки. Отставной козы барабанщик.

— А ведь они тебя там, в ДСО, здорово ценили?

— Пока нужен был, пока места да призы брал, — губы его задрожали, — а как из больницы вышел, пришел в спортклуб — все, как отрезало! Тренер, наш, Василий Федорович, тот даже спросил: зачем, мол, явился? А у меня, может, там кусок сердца остался! — вдруг с надрывом воскликнул Горюнов, и по небритым щекам его потекли слезы.

Час, другой, третий продолжался этот нелегкий разговор. Горюнов охотно, искренне рассказывал о своей жизни, но как только речь заходила об убийстве, взгляд его становился сухим и враждебным, и он резко, почти истерично отказывался отвечать.

Давно уже ушел Воронцов, разговор шел с глазу на глаз, без протокола. Вдвоем они выкурили не меньше пачки сигарет, голубоватые облачка дыма висели под потолком, в комнате сгустились сумерки.

Сергей наконец встал, открыл окно, и с улицы ворвалась тугая струя холодного, свежего воздуха. Подойдя к Горюнову, Сергей положил ему руку на плечо и устало сказал:

— Сними, Николай, тяжесть с души. Ведь сам знаешь, хороший человек погиб. А почему? За что? Ну, зол ты на него был, знаю. Но разве хотел ты его смерти? Хотел, скажи?

Горюнов, опустив голову, упрямо молчал.

— Не хотел, — продолжал Сергей. — Не мог хотеть. Больше тебе скажу: ты даже не знал, что у того пистолет был. Не знал, верно ведь?

— Ну и что с того? — глухо спросил Горюнов, не поднимая головы.

— Не хочу тебя, Николай, ловить на слове, — улыбнулся Сергей. — Но ведь ты сейчас сам невольно признал, что знаешь об убийстве. Только вот что мне непонятно: неужели у того человека было больше злобы на Климашина, чем у тебя?

— Не было у него злобы, — почти равнодушно ответил Горюнов.

— Для чего же стрелял? За тебя мстил, что ли?

— Может, за меня, а может, и за других. — И, словно спохватившись, Горюнов мрачно посмотрел на Сергея. — Все. Больше ни слова не скажу.

— А то, что сказал, в протокол запишем?

— Для протокола я ничего не сказал!

— Как хочешь. Но того человека надо поймать. Это опасный человек. Сегодня он убил Климашина, завтра — другого.

Горюнов помолчал, потом еле слышно сказал:

— Это — ваше дело. Я друга не выдам.

— Не друг он тебе, — спокойно возразил Сергей. — Настоящие друзья тебе — Володя Соколов, Махлин, Сиротин, Владимиров и… Клава. Забыл их?

Горюнов молчал.

— Значит, забыл. А они тебя не забыли. Вот послушай, что про тебя нам написали.

Горюнов слушал молча, низко опустив голову, и только вздувшиеся на скулах желваки говорили о напряжении, с которым он ловил каждое слово.

Сергей кончил читать.

— Верно написано или врут?

— Верно, — сквозь зубы процедил Горюнов.

— Так пишут только друзья, Коля. Настоящие друзья. — Сергей помолчал и вдруг неожиданно спросил: — Хочешь увидеть их?

Горюнов ошеломленно посмотрел на него, потом на лице его проступили красные пятна, и он грубо, мешая слова с бранью, закричал:

— Не хочу!.. Ничего не хочу!.. Чего в душу лезешь? — Тяжело дыша, он наконец смолк.

— Да-а, — протянул Сергей. — Однако устали мы с тобой порядком. На сегодня хватит, Коля. А о друзьях все-таки подумай.

Не поднимая головы, Горюнов враждебно спросил:

— Завтра кто меня потрошить станет?

— А с кем бы ты сам хотел говорить?

Горюнов помолчал, потом еле слышно сказал:

— С вами.

В ту ночь Сергей долго не мог уснуть: будет или не будет говорить Горюнов, признается или не признается «для протокола»?

Но Горюнов не признался. Не назвал он и своего сообщника. Единственно, чего добился от него Сергей, — это косвенного подтверждения, что человек тот — шофер и москвич. В сочетании с имевшимися уже приметами это были очень важные сведения.

Работа Лобанова и Козина приобретала теперь первостепенное значение.

Итак, три машины — дело, казалось бы, несложное. Но круг теперь сузился, и вероятность, что преступник находится внутри его, так возросла, что Саша Лобанов, несмотря на свою кажущуюся беззаботность, решил никому не перепоручать проверку водителей.

Одна из машин принадлежала частному лицу, композитору Зернину; у него работал один водитель. Вторая машина была такси, а третья обслуживала строительный трест; на каждой из них работало по два водителя, посменно.

Лобанов решил собрать обо всех пяти водителях сначала самые общие сведения, чтобы сразу, по каким-нибудь очевидным обстоятельствам сделать первый отсев. Так оно и получилось. Шофер композитора оказался пожилым, многосемейным человеком с больным сердцем и явно не требовал дальнейшей проверки. Сразу же отпал и один из водителей в тресте — тоже пожилой человек, старый член партии. С обоими водителями такси следовало бы, пожалуй, разобраться повнимательнее, если бы не одно обстоятельство, которое сразу же насторожило Лобанова. Дело в том, что когда он пришел в отдел кадров треста за личными делами водителей, ему выложили только одну папку.

— А второй водитель? — спросил Саша.

— А второго нет, — ответили ему. — Спирин недели две как уволился. По собственному желанию.

Часа через два-три после расспросов и бесед Лобанову стало ясно, что это внезапное увольнение ничем объяснить нельзя.

Заведующий гаражом сказал о Спирине так:

— Водитель классный. Правда, зашибает сильно, пьет то есть. Однако за рулем всегда, как стеклышко.

— А приятели у него здесь имеются?

— Таких нет. Сильно замкнут был. Но на Доске почета висел.

В отделе кадров Лобанов взял фотографию Спирина и выписал его адрес. Но дома у Спирина ждала новая неудача.

— Дней десять как уехал, — сообщили соседи. — А куда, не знаем, не говорил.

В тот же день перед соседкой Горюнова выложили несколько фотографий.

— Нет ли среди них того, кто зашел за Николаем? — спросили ее.

Женщина долго рассматривала карточки, потом, вздохнув, ответила:

— Не знаю, милые. Я его только один разок видела, да и то мельком, в коридоре. Еще скажу на кого, да зря. Избави бог.

Положение осложнилось.

Одновременно с проверкой обоих водителей такси начался тщательный сбор сведений о Спирине. Этим занялось все отделение Коршунова.

Один за другим были опрошены работники гаража. Но никто не мог сообщить о Спирине что-либо определенное.

И только на третий день непрерывной работы неожиданно появилась первая зацепка.

Шестнадцатилетний слесарь гаража Паша Глаголев очень сердито сказал Лобанову и Козину:

— Я в порядке бдительности давно интересуюсь этим типом. Теперь понятно, почему он исчез: вы его спугнули. А еще МУР называется!

Лобанов пришел в восторг от этих слов.

— Ха, частный сыскной агент! Гениальный одиночка! Шерлок Холмс! Браво! Так ты нас, дураков, просвети.

Паша рассердился еще больше.

— Смешно, да? А я, к вашему сведению, давно уже готовлюсь на сыщика. Все книги о них прочел. И тренируюсь целый год.

— Как же ты тренируешься? — улыбнувшись, спросил Лобанов.

— Если будете смеяться, ничего не скажу, — сухо ответил Паша.

— Ну, ладно. Больше не буду, — как можно серьезнее сказал Лобанов. — Давай выкладывай. Сначала насчет Спирина.

— Пожалуйста, — солидно начал Паша. — Однажды я пил с ним водку.

— Водку? — строго спросил Козин.

— Это я в первый раз, — покраснел Паша. — Обстановка потребовала. Я, знаете, самую малость выпил. А Спирин в дым надрызгался. Сам бледный стал, а глаза кровью налились. И тут он мне вдруг сказал, что все думают, будто он Спирин, а он Золотой. Я сразу догадался: кличка. А потом за город пригласил. Я, конечно, согласился.

— Ох, парень! — не на шутку встревожился Лобанов. — С огнем ты играл!

— Это не игра была, — строго возразил Паша. — Но только на другой день он раздумал. Видно, не очень доверял еще. А потом я одного его приятеля засек. Он однажды к нам в гараж пришел. Спирин назвал его «Колясь». А о чем говорили, узнать не удалось. Маскировка у меня еще хромает, и слух не развит, — вздохнул Паша. — Зато среди тысячи этого Коляся узнаю.

Лобанов достал несколько фотографий.

— А ну, попробуй узнай!

Паша бегло посмотрел на фотографии и, указав на одну из них, уверенно сказал:

— Этот.

— Ну и молодец же ты, Паша! — восхитился Лобанов. — Хороший у тебя глаз. И чутье хорошее. Только мой тебе совет: в таких делах частной практикой не занимайся. Для этого бригадмил есть. Самая подходящая школа для будущего сыщика. А подрастешь, иди к нам.

Паша Глаголев узнал на фотографии Горюнова. Цепь замкнулась.

По кличке и фотографии в МУРе вспомнили Спирина. Года два назад он «проходил» по одному крупному групповому делу, но за недостатком улик был оправдан. Дело это «подняли», изучили, и по нему удалось установить прошлые связи Спирина в воровской среде. По ним и начался следующий «тур» розысков.

За неделю около десятка людей было вызвано под разными предлогами в МУР и умело допрошено, к другим сотрудники сами явились на дом, о третьих только осторожно собрали сведения.

В результате по отрывочным, порой совсем, казалось бы, незначительным данным и отдельным намекам удалось установить, что Спирин скрывается у одного приятеля, на улицу выходит редко, не расстается с пистолетом и настроен чрезвычайно злобно.

Вопрос теперь заключался только в одном: как его взять. Этому и было посвящено специальное совещание у Зотова, на котором присутствовал и комиссар Силантьев.

— Операцию эту надо продумать во всех деталях, товарищи, — предупредил Силантьев. — Преступник опасный. Вооружен. И, не задумываясь, пустит это оружие в ход. А нам нельзя допустить не только жертв, но и стрельбы, паники. Ведь кругом население. Наблюдение за Спириным ведете? — обернулся он к Гаранину.

— Круглосуточно, товарищ комиссар.

— Где бывает?

— Только поздно вечером заходит в пивную. Оттуда — прямо домой. Правда, рука все время в кармане. На всем пути непрерывно оглядывается. Никого к себе близко на улице не подпустит. Стрельбу готов открыть в любую минуту.

— Днем хоть раз выходил?

— Нет, товарищ комиссар, ни разу.

— Так. Интересно. Какие же будут предложения, товарищи?

— Пока что ясно одно, — заметил Зотов. — Ночью в квартире его брать нельзя. В комнату никого не пустит. Начнет стрелять.

— А если в пивной? — спросил Сергей.

— Не годится, — покачал головой Силантьев. — Много народу кругом. И он, конечно, не один там бывает. Свалка начнется. Нет, его надо брать, когда он один и меньше всего ждет опасности.

— Но когда это бывает?.. — вздохнул Лобанов.

Силантьев оглядел присутствующих и хитро усмехнулся.

— Давайте-ка учтем психологию и нервы преступника, — предложил он.

Все насторожились, догадавшись по тону Силантьева, что у него уже созрел какой-то план.

— Жизнь преступника на свободе, — издалека начал Силантьев, — можно сравнить с положением затравленного волка. Он все время находится в страшном напряжении, когда нервы натянуты до предела. Ибо он каждую секунду ждет нападения, ждет опасности. В каждом встречном он ищет врага или жертву, которая тоже может обернуться врагом. Преступники нигде и никогда не знают покоя. И вот в таком состоянии у любого из них бывают моменты невольного торможения внимания. Измотанные нервы требуют хотя бы минутного отдыха. Преступник при этом цепляется за возникшую вдруг иллюзию относительной безопасности. Вот такую минуту нам и надо подстеречь.

— Например, ночью, когда он один, — предположил Гаранин.

— Нет, — покачал головой Зотов. — Ночью он спит только одним глазом. И в темноте его обступают самые страшные мысли.

— Верно, — подтвердил Силантьев. — Очень верно. Ему нужны не ночная, пустынная улица или душная квартира, где бьет по нервам каждый посторонний шорох, а свет, солнце и толпа людей вокруг. Вот куда его потянет рано или поздно, вот где родится у него эта самая иллюзия. Поэтому план, который я хочу предложить, совсем другой. Его реализовать поручим двоим: Гаранину и Коршунову.

Все переглянулись: выбор людей говорил за многое.

— Не скрою, товарищи, план очень рискованный, — продолжал Силантьев, — но в данном случае единственно возможный.

Одно из воскресений выдалось на редкость хорошим: день был солнечный, теплый, почти весенний. Так бывает теперь в Москве. Вдруг среди зимы, в декабре или январе, выглянет яркое, веселое солнце, застучит капель, растает снег на мостовых, и кажется, что набухли и вот-вот распустятся почки на деревьях сквера. В такой день, особенно если он падает на воскресенье, москвичи спешат из натопленных, душных квартир на воздух.

И в этот воскресный день прохожие переполнили широкие тротуары улицы Горького, подолгу останавливаясь возле сверкающих витрин магазинов.

В толпе, двигавшейся от Охотного ряда к площади Пушкина, шел, жмурясь от солнца, худощавый, бледный человек с красными, воспаленными веками, одетый в поношенное драповое пальто и шапку-ушанку. Правую руку он держал в кармане.

Выйдя из метро у Охотного ряда, человек опасливо осмотрелся, затем неторопливо перешел мостовую и двинулся вверх по улице Горького. Бурлившая вокруг многоголосая толпа заметно успокаивала его. Несколько раз, правда, он, вспомнив о чем-то, вдруг весь напрягался, глаза его холодно и враждебно начинали приглядываться к окружающим, потом он резко поворачивался, будто стараясь поймать на себе чей-то упорный, сверлящий взгляд. Иногда он останавливался около зеркальной витрины и внимательно разглядывал отражавшуюся в ней улицу.

Но все было спокойно вокруг; на худощавого человека, как ему казалось, никто не обращал внимания, и на лице у него время от времени появлялось выражение покоя.

По другой стороне улицы под руку с миловидной девушкой в меховой шубке и кокетливой шапочке шел Саша Лобанов. Он рассказывал ей что-то веселое, и девушка от души смеялась. Между тем они оба не спускали глаз со Спирина. Видели они и сотрудников, двигавшихся вслед за ним и впереди него. Преступника «вели» надежно, ни одно его движение, ни одна уловка не могли остаться незамеченными.

Когда Спирин переходил площадь напротив Моссовета, далеко внизу, у Охотного ряда, появилась серенькая «Победа» — такси. На заднем сиденье ее находились Гаранин и Коршунов. Оба напряженно и молча курили.

Водитель свернул на улицу Горького и резко сбавил ход. Напротив Центрального телеграфа и затем у Моссовета машина даже остановилась, и пассажиры с видимым любопытством прильнули к боковому стеклу: ничего особенного, просто приезжие взяли такси, чтобы полюбоваться столицей. Так решил бы любой прохожий. Он, конечно, не мог заметить, что трогалась машина каждый раз лишь после того, как водитель получал сигнал по маленькой рации, укрепленной перед ним на щитке.

Спирин между тем уже поравнялся с «елисеевским» гастрономом, постоял около одной из витрин, а затем неожиданно шмыгнул в широко распахнутые двери магазина.

Очутившись в торговом зале, он подошел к прилавку и, сделав вид, что разглядывает рыбную гастрономию, бросил опасливый взгляд через головы продавцов на широкое окно витрины. Однако на улице, среди прохожих, он не заметил ничего подозрительного. Ни один человек ни на той, ни на этой стороне не остановился, не стал оглядываться, как бывает, когда теряют вдруг в толпе кого-то. Спирин удовлетворенно усмехнулся и, не вынимая правой руки из кармана, направился в глубь зала.

Через несколько минут сотрудники вновь «приняли» Спирина, но уже у боковой двери магазина, в переулке. Секунду поколебавшись, он медленно вышел опять на улицу Горького и двинулся дальше, к площади Пушкина.

Когда Спирин задержался на углу, пережидая поток машин, ринувшихся в этот момент через площадь со стороны бульвара, Саша Лобанов и его спутница вышли из кондитерского магазина и, перейдя улицу, очутились рядом со Спириным. К ним поодиночке начали подтягиваться и другие сотрудники: приближался решающий момент операции.

Пользуясь минутной остановкой, Воронцов зашел в пустой подъезд соседнего дома и, выпустив из-под пальто короткую антенну, связался с машиной-такси, в это время медленно двигавшейся мимо ресторана «Астория».

Через минуту постовой перекрыл светофор, и поток машин и пешеходов полился через площадь уже со стороны улицы Горького.

Спирин, не торопясь, тоже пересек мостовую и поравнялся со сквером. Всю дорогу он шел, держась не правой, а левой стороны тротуара. Такая уж у него была привычка: он предпочитал встречаться с глазами прохожих, чем видеть их спины и подставлять свою под взгляды идущих сзади.

Вот и сейчас, проходя мимо памятника Пушкину, он держался самого края тротуара, не вынимая правой руки из кармана и по привычке ловя на себе встречные взгляды прохожих.

Внезапно где-то совсем рядом с ним раздался удивленный девичий возглас:

— Смотрите, смотрите! Что это они делают?

Спирин, приостановившись, невольно оглянулся и увидел, как двое парней вскарабкались на постамент памятника и старались положить букетик мимоз к самым ногам бронзового изваяния поэта.

В этот момент серая «Победа» на полном ходу пересекла площадь и затормозила около тротуара, как раз в том месте, где стоял Спирин. Задняя дверца ее мгновенно открылась, и Спирин вдруг почувствовал, как чьи-то крепкие руки схватили его с двух сторон, а правая рука его, вывернутая точным приемом, вылетела из кармана. Секунда — и он, чуть не лишившись чувств от нестерпимой боли в плечах, был втиснут в машину. Взревел на полных оборотах мотор, и «Победа», сорвавшись с места, устремилась вперед на желтый глаз светофора.

Все произошло так быстро, что прохожие, стоявшие рядом со Спириным, могли только заметить, что человеку неожиданно подали машину и он, довольно, правда, неуклюже, влез в нее с помощью двух приятелей. И никто, конечно, не мог подумать, что у этого человека в тот момент буквально трещали кости.

И уж тем более никто из прохожих не мог себе и представить, что в то время среди них находились люди, которые должны были в случае какой-нибудь заминки своей грудью прикрыть их от возможного выстрела, и что среди этих людей была и та самая синеглазая девушка в меховой шубке, которая своим возгласом подала сигнал к началу опасной операции и отвлекла на миг внимание преступника.

Девушку эту звали Нина Афанасьева, и ей только совсем недавно было присвоено звание младшего лейтенанта милиции.

Когда оглушенный Спирин наконец пришел в себя, машина уже подъезжала к узорчатым воротам в узеньком переулке близ Петровки.

А еще через пять минут Гаранин и Коршунов, оба возбужденные и усталые, входили в кабинет Зотова.

— Порядок, Иван Васильевич, — доложил Гаранин. — Спирин взят.

Зотов грузно поднялся из-за стола и молча по очереди обнял обоих. Сейчас даже он не мог скрыть волнения, в котором провел все это утро.

— Он не будет отвечать ни на один вопрос, ручаюсь! — убежденно сказал на следующий день Сергей Гаранину.

— Да, — покачал головой Костя. — Трудно с ним будет. Но в конце концов, конечно, припрем уликами. Все-таки и его следы там были, и машина его, и пуля, которой убит Климашин, из его пистолета.

— Все равно он говорить ничего не будет, — настаивал Сергей. — И Горюнов сейчас не будет. А нам надо кое-что уточнить. Например, почему они с Горюновым скрылись, как раз когда мы начали работу? Точно кто-то их предупредил. Или из-за чего все-таки они убили Климашина, вернее, Спирин убил?

— Ну, хорошо, — с легкой досадой в голосе произнес Костя. — Что ты предлагаешь? Спирин, по-твоему, говорить не будет. Горюнов не будет. Что же делать?

Сергей озабоченно вздохнул.

— Вот я всю ночь и не спал. Все думал: что делать?

— Это ты еще со вчерашнего вечера стал задумываться, — усмехнулся Костя. — Вчера, как от вас ушли, Катя мне по дороге и говорит: «Что это с Сергеем? Все где-то мыслями витает». Не мог же я ей сказать, что ты мыслями в тюрьме витаешь! И Лена тебя за дело пилила.

— При чем тут Лена? — досадливо отмахнулся Сергей. — Что она понимает?

— А ей и понимать нечего. Ей хочется, чтобы муж хоть раз в неделю о ней думал, а не о делах.

Лицо Сергея помрачнело.

— Ну, об этом я тебе как-нибудь особо скажу, что ей хочется.

— Не дури, — строго произнес Костя. — Лучше скажи, что у тебя в результате ночных раздумий появилось.

— Появилось что? — Сергей загадочно усмехнулся. — План один появился.

— Ну и выкладывай.

— Пожалуйста. Для начала учтем психологию и нервы преступников, — важно начал Сергей.

Костя рассмеялся.

— Ты что, под комиссара работаешь?

— Верно, — не выдержал и тоже засмеялся Сергей. — Учусь.

— Ну-ну, интересно!

— Так вот, — с увлечением продолжал Сергей, — сначала обрати внимание на Спирина. Мрачный, неразговорчивый, упрямый и властный человек. Верно? Эти его качества — мой первый козырь. Теперь Горюнов. Это птенец. Ты сам видел: он нервный, легко возбудимый, очень недоверчивый ко всем. Сейчас он в полном смятении, не знает, что думать, на что решиться. Вот это мой второй козырь.

— Что-то не пойму, куда ты клонишь, — заметил Костя. — Очную ставку хочешь сделать, что ли?

— Какая там очная ставка! План вот какой.

Сергей продолжал говорить с прежней горячностью. Когда он кончил. Костя удивленно посмотрел на него и недоверчиво спросил:

— А ты, брат, не того? Не рехнулся? Это же — нарушение всех правил.

— Не беда. Важен результат.

— А ты в нем уверен? Я лично не очень.

— А я почти уверен.

— Вот видишь, «почти».

— Да ведь без риска нельзя. Это же и комиссар говорил, помнишь? План, говорит, рискованный.

— Но он еще сказал, что другого выхода нет. А здесь, может, и есть.

— «Может»! А может, и нет?

— Ну, знаешь что? — решил наконец Костя. — Пошли к Зотову. Как он скажет.

Зотов внимательно выслушал обоих, потом долго молчал, перекладывая карандаши на столе.

— М-да. Признаться, мне это дело нравится. Но давайте подойдем с другой стороны. Что будет, если твой план не удастся? — обернулся он к Сергею.

— Да ничего не будет, — поспешно ответил тот. — Просто следствие тогда пойдет обычным путем. Спирин так и не узнает, чем мы располагаем.

Зотов снова помолчал, затем снял трубку и позвонил Силантьеву.

К концу дня вопрос был окончательно решен, и Коршунов приступил к реализации своего необычного плана.

В тот же вечер Сергей вызвал Горюнова. Допрос был коротким. Сергей на этот раз держался сухо и официально.

— Значит, отказываетесь давать показания насчет убийства Климашина? — спросил он. — Как знаете. Только имейте в виду: Спирин арестован, и он не так глуп, чтобы вести себя, как вы. Да еще при таких уликах. Смотрите не прогадайте. Ведь суд всегда учитывает чистосердечное раскаяние и первые признания. А вы можете с этим опоздать.

Горюнов нервно закусил губу, но продолжал молчать. Его увели.

Проходя в сопровождении конвоя по двору Управления милиции. Горюнов лихорадочно старался собраться с мыслями, понять, почему Коршунов вел себя сегодня так необычно. Спирина взяли! Неужели он все расскажет? Что тогда будет? Нет, этого не может быть. А почему? Ведь он и сам давно бы все рассказал, если бы не боялся Спирина. А тому кого бояться? Его, Горюнова? Уж кого-кого, а его-то Спирин не боится. И вообще в таком деле своя рубашка ближе к телу. А может, Коршунов врет, что Спирина взяли? Разве его возьмешь, да еще с пистолетом? Конечно, врет! И все-таки зачем, ну, зачем он только пошел на это дело? Вот теперь-то уже кончена его жизнь, все кончено, по-настоящему…

Когда вошли в здание тюрьмы, дежурный спросил у конвойного:

— Этот из пятнадцатой камеры?

— Так точно.

— Ведите в другую. В пятнадцатой дезинфекцию начали. Ну, в седьмую, что ли…

Занятый своими мыслями, Горюнов не обратил внимания на этот короткий разговор. Да и не все ли равно, куда его поведут?

В небольшой полутемной, очень чистой камере находился еще один арестованный.

Когда ввели Горюнова, он спал, укрывшись с головой одеялом, но при звуке открываемой двери приподнялся.

Ни на кого не глядя, Горюнов прошел к свободной койке и, повалившись на нее, уткнулся лицом в подушку.

Неожиданно над ним раздался чей-то голос:

— Колясь, ты?

Горюнов повернулся и от изумления в первый момент не мог произнести ни слова. Перед ним стоял Спирин.

— Вот это фартово! — продолжал тот. — Перепутали и сунули тебя сюда. Теперь живем!

Но в голосе его не чувствовалось никакой радости, говорил он снисходительно и насмешливо.

Горюнов наконец пришел в себя.

— Здорово! Вот здорово! — захлебываясь, прошептал он. — Что теперь делать будем?

— Меня слушай. Уж я теперь выскочу. Ну, и ты со мной, конечно. Давно замели?

— Неделю как сижу. Ничего им не рассказывал.

— Так. Теперь о чем будут спрашивать, все мне передавай. Понял?

— Ага. А ты мне. Ладно?

— Известное дело. Я уж тебя научу, что им лепить. Держись за меня.

Они еще долго шептались в темноте.

Спирин устроился на кровати основательно, как дома, и через минуту уже спал каменным сном. Горюнов же долго не мог заснуть. Его трясло, как в лихорадке; мысли скакали в голове, теснили друг друга; надежда боролась со страхом, иногда его вдруг охватывало отчаяние и острая, нестерпимая жалость к самому себе. Он и сам не подозревал, как разбередил ему душу Коршунов.

На следующее утро, сразу после завтрака, Спирин был вызван на допрос.

Когда его ввели в кабинет, Коршунов был один. Он молча кивнул Спирину на стул. Тот сел. Коршунов равнодушным тоном задал ему обычные вопросы, касающиеся биографии, потом отодвинул в сторону бланк допроса и снова занялся своими делами: читал бумаги, делал пометки, говорил по телефону; к нему заходили сотрудники, шептались о чем-то, уходили. Спирин все сидел. Он терялся в догадках. Время шло, а допрос не продолжался. Коршунов как будто забыл о присутствии арестованного.

Наконец подошло время обеда. Только тогда Коршунов подписал полупустой бланк, дал его подписать Спирину и, вызвав конвой, отправил арестованного обратно в тюрьму. Когда тот появился в камере, Горюнов, полный нетерпения и тревоги, бросился к нему.

— Ну, что говорили? Почему так долго?

— Ничего не говорили, — хмуро ответил Спирин, принимаясь за еду.

— Как так? Четыре часа там сидел и ничего не говорили?

— А вот так.

Не успел кончиться обед, как Спирина снова вызвали на допрос.

И опять повторилось то же самое: он сидел посреди кабинета, а Коршунов, задав два-три совершенно не относящихся к делу вопроса и записав ответы, снова занимался своими делами.

Спирин наконец не выдержал.

— Зачем вызывали? — резко спросил он. — Чего вам от меня надо?

Коршунов поднял голову, внимательно посмотрел на него и, не отвечая ни слова, снова углубился в бумаги.

В кабинет вошел Лобанов и прошептал Сергею на ухо:

— Был. Горюнов места себе не находит.

Сергей удовлетворенно кивнул головой.

Так прошло время до ужина, и Спирин был опять отправлен в тюрьму.

В камере ждал его Горюнов, необычайно взволнованный, полный тревоги и подозрений.

— Опять ничего не говорили, — холодно сообщил Спирин. — В молчанку играем.

— Врешь! — взорвался Горюнов. — Такого не бывает!

— А я тебе говорю: факт, — невозмутимо ответил Спирин. — Сам в толк не возьму, зачем им это надо.

— Врешь, врешь! — задыхаясь от злости, повторял Горюнов. — Меня продать хочешь?

— Дура! — презрительно усмехнулся Спирин.

Но только закончился ужин, как дверь камеры отворилась, и надзиратель громко объявил:

— Спирин! Срочно на допрос!

И когда за Спириным захлопнулась дверь, Горюнов наконец не выдержал. Он в исступлении начал быть кулаками в стену и хрипло закричал:

— Эй, кто там!.. Я тоже хочу на допрос!.. Я тоже кое-что знаю!..

Через десять минут в пустом кабинете Коршунова Горюнов уже давал Сергею показания. Он говорил торопливо, почувствовав вдруг небывалое облегчение, почти счастье оттого, что кончилась наконец эта мучительная, изматывающая борьба с самим собой. Горюнов уже забыл, что заставило его давать показания; ему казалось, что это он сам решился, сам выбрал путь для своего спасения.

Это был такой искренний, от самой души идущий взрыв настоящих человеческих чувств, что Сергей, поддаваясь какому-то новому, необычному порыву, понимая, что он делает сейчас именно то, что надо, что совершенно необходимо и для него самого и для этого парня, еще не совсем потерянного, еще только тронутого гнилым ветерком преступлений, встал, в волнении прошелся по комнате и очень просто, доверительно, как другу, сказал:

— А знаешь, Коля, теперь я тебе признаюсь: ведь этот гад Спирин действительно ничего не сказал. Мы все эти часы молчали, и все эти часы я надеялся только на тебя, на твою совесть.

Горюнов ошеломленно посмотрел на него, потом опустил голову и долго молчал. Наконец он медленно, с усилием проговорил:

— Все равно. Будь что будет. Но уж если доведется жить, то как все люди. Со спокойной душой. Если только доведется…

И, закрыв лицо руками, он громко, навзрыд заплакал, уже не скрывая своих слез и не стыдясь.

Вот в этот-то момент Сергей и ощутил всю полноту счастья. И главное здесь было не в том, что Горюнов сознался и удался смелый, тонкий и рискованный замысел. Главное было в том — и это Сергей ясно понял, — что другим наконец стал этот парень, что он теперь спасен, окончательно спасен. Выигран куда более важный и трудный бой с ним самим и за него самого.

До конца? Да, конечно. Но только в отношении Горюнова. Однако за ним и даже за Спириным теперь выплыло новое имя — некоего Доброхотова. Это, оказывается, он, как потом уже сообщил Горюнову Спирин, посулил очень большие деньги за убийство Климашина. Это для него снял Спирин часы с убитого, чтобы подтвердить, что «дело сработано».

Горюнов видел Доброхотова только один раз, в субботний вечер, в ресторане «Сибирь». Спирин предупредил, что только по субботам и можно встретить там Доброхотова. Однако тогда не было разговора о «деле». Горюнова только поили водкой и настраивали против Климашина. Он и не думал, что все это может кончиться убийством, до последнего момента не думал, до самого того проклятого выстрела.

В этот день они со Спириным решили «проучить» Климашина. Горюнов, предварительно выпив «для храбрости», по приказу Спирина предложил Климашину помириться и под предлогом отметить это событие затащил в пивную. Климашин быстро опьянел, а к пивной в это время подъехал Спирин. Они усадили пьяного Климашина в машину, и там он сразу уснул. А Спирин погнал машину; куда, этого не знал и Горюнов. Потом, в лесу, у него завязалась драка с Климашиным, а Спирин, улучив момент, выстрелил.

Ну, а скрыться Горюнову велел все тот же Спирин. Такой приказ он получил от Доброхотова.

Горюнов дал и приметы Доброхотова: высокий, худощавый, молодой блондин, щегольски одет, узкий розовый шрам за правым ухом на шее, на левой руке не хватает двух пальцев.

Обо всем этом Сергей доложил в тот же вечер на совещании у комиссара Силантьева, где присутствовали еще только Зотов и Гаранин.

— Поздравляю, Коршунов! — сказал под конец Силантьев. — Но теперь ищите Доброхотова. Всю Москву обшарьте, все пригороды. Но найдите. Это очень опасный человек. И потом… — Силантьев на минуту задумался, — мне кажется, что не ему нужно было это убийство. Ведь он и не знал Климашина. Тогда кому же? Ниточка тянется дальше. Вопрос только — куда?

 

ГЛАВА 6

ДЕЛА ЛЮБОВНЫЕ, СЕМЕЙНЫЕ И ПРОЧИЕ

 

Из окна кабинета был хорошо виден почти весь заводской двор — широкая аллея тополей, ведущая от проходной, слева — кирпичное двухэтажное здание раскройного цеха, справа — спортивная площадка, опоясанная лентой кустарника.

Плышевский, не отрываясь, смотрел в окно, на асфальтированную дорожку, ведущую от раскройного цеха к зданию управления. Сейчас по ней должен пройти Чутко. Он только что звонил, сказал, что зайдет по какому-то делу к Плышевскому. По какому? Вообще-то дел хватает. Но тон у Тараса Петровича был какой-то необычный. Он говорил на этот раз сухо, даже сердито. Не нравился Плышевскому новый парторг, очень не нравился. С первого дня своего появления на фабрике. «Прикидывается простачком, а сам хитер, как черт. И во все щели нос сует. Опасный человек…»

Ну, вот он, Чутко, идет — в своей старенькой меховой безрукавке, надетой на пиджак, в серой шапке — «гоголе».

Через минуту Чутко уже входил в кабинет Плышевского.

— Привет, Олег Георгиевич! — Он протянул руку и, как всегда, без особого вступления, сказал: — Слухай, голуба, что ж это за порядки в раскройном, у Жереховой, а? Выделила двух-трех любимиц, им и самую выгодную работу и самый наилучший товар? И странное дело. Скажем, Голубкова, как стала хуже вести себя, сразу в любимицы попала. А мне ребята говорили, что Голубкова на руку не чиста, даже попалась раз. Только акта про то у охраны почему-то нема. Ну, это я с Дробышевым выясню. А вот с Жереховой как быть?

— Разберусь, Тарас Петрович, — кивнул головой Плышевский, делая пометку в календаре. — Сегодня же.

— Попрошу, — строго проговорил Чутко и остро взглянул на Плышевского из-под насупленных, лохматых бровей. — Теперь так. Готовлюсь к докладу. Нужны данные о производственной работе. И вот я обратил внимание, голуба, на одну деталь. Обратно с Жереховой. Чем объяснить, скажи ты мне, что летом, когда ее начальником цеха выдвинули, цех три месяца план срывал? А до прихода Жереховой процентов на двести выгонял. И вдруг — на тебе. Издергали бабу вконец, изругали по-всякому, а через три месяца все пошло нормально. Картина, а? И як же це понимать прикажешь? Попрошу: справочку мне по этому вопросу составь и завтра в партком пришли. Бо це дило треба разжуваты.

— Да я тебе сейчас все объясню, — улыбнулся Плышевский. — Дело простое.

— Нет, — покачал круглой головой Чутко и упрямым движением расправил сивые усы. — Ты уж письменно. Разок хочу бюрократом быть.

— Как угодно. Что-то раньше за тобой это не водилось.

— Ох, голуба, — вздохнул Тарас Петрович, — раньше за мной много чего хорошего не водилось!

Он быстро поднялся. Плышевский проводил его до двери, потом прошелся по кабинету. Что это с Тарасом Петровичем? Куда копает? А уж и лукав, старый черт! Ну, насчет любимиц у Жереховой — это ясно. Кто-то нажаловался. А вот почему Чутко историей занялся? Странно. И потом, Голубкова… До чего еще он там с Дробышевым докопается! Вот ведь попался секретарь! То ли дело раньше, до него был! Душа в душу жили. Но тогда директор мешал. Теперь директора, слава богу, нет, так вот Чутко появился на нашу голову! Как осенью его выбрали, так пошли неприятности. И все с шуточками, с прибауточками. Да и Дробышев этот тоже заноза. Взяли на свою голову. Вчера пришел к Свекловишникову и потребовал снять Перепелкина. Он, видите ли, какие-то там инструкции нарушил. Тихон его еле-еле пригасил. Но что он еще выкинет? Упрямый мужик. А тут еще комсомольцы… Теперь Осокин у них в вождях, да и Привалов очень уж активным стал.

Плышевский нахмурился. Много лишних людей появилось на фабрике, беспокойных, опасных. Слишком много!

И что-то делается еще там, в МУРе? Правда, Доброхотов предупрежден и, конечно, принял меры. Все-таки надо будет при случае узнать, через кого он действовал, кого пустил на это… убийство. Как он вообще посмел это сделать, как решился? Ведь Плышевский ему только рассказал, что Климашина завербовать не удалось. Ну и что? Выгнали бы с фабрики — и делу конец. Кто бы поверил всяким там его подозрениям? А этот Доброхотов… Тьфу, мерзость какая! И с таким подонком приходится иметь дело! Вообще-то Свекловичников, конечно, прав: нельзя связываться с такими. Вообще… А в данном случае? Тихон не знает, что он, Плышевский, ведет через Доброхотова и другие свои дела. Как раз сегодня должен прийти от него Масленкин. Два дня назад Плышевский ездил в Ленинград, встретился с Вурдсоном, получил валюту… Теперь очень нужен Доброхотов.

И еще вопрос: куда девался Козин? За две недели только раз звонил Гале по телефону. И девочка заметно грустит. Неужели увлеклась серьезно? Этого еще не хватало! А впрочем, что здесь плохого? Иметь такого зятя даже полезно.

Плышевский устало провел рукой по лбу, поправил очки и с хрустом потянулся. Надо заняться делами.

День прошел в привычных хлопотах. А вечером в квартире Плышевского раздался неуверенный, короткий звонок. Олег Георгиевич в халате и теплых меховых туфлях сам открыл дверь. На пороге стоял тщедушный человечек в железнодорожной форме, с опухшим, угреватым лицом — Масленкин. Они уединились в кабинете.

Масленкин еще не ушел, когда в передней снова прозвенел звонок. На этот раз дверь открыла Галя. По ее радостному восклицанию Плышевский догадался: пришел Козин.

Через полчаса, незаметно выпроводив Масленкина, Плышевский вошел в столовую. Козин что-то с увлечением рассказывал Гале. Перед ним на столе стоял стакан чая, в блюдце лежал нарезанный кекс.

— Ну, дочка, дай-ка нам что-нибудь посолиднее! — весело сказал Плышевский, здороваясь с Козиным. — Дорогой гость у нас.

Галя с заметной неохотой выполнила его просьбу, и на столе появилась бутылка коньяка.

Первую рюмку выпили молча, жестом пожелав друг другу здоровья и удачи. Вторую — за Галю. Только после третьей или четвертой рюмки, когда щеки Козина заметно порозовели, взгляд стал веселым и дерзким, Плышевский спросил:

— Ну-с, так как наши дела, Михаил Ильич?

— Дела? — загадочно улыбнулся Козин и покосился на Галю. — Могу вас обрадовать, все в полном порядке. Преступники арестованы и в убийстве сознались.

— Что?! — Плышевский опешил от неожиданности.

— Представьте!

— Это Миша сделал! — с наивной гордостью заметила Галя.

— Ну, положим, не я один, — скромно возразил Козин. — У меня тоже начальники есть.

Плышевский пришел в себя быстро. «Ты, — язвительно подумал он, — ты, брат, осел. Здесь работала рука поопытней и поумней».

— У вас, вероятно, очень опытный и знающий начальник? — поинтересовался Плышевский.

Козин подумал было, что отвечать на такой вопрос не стоит. Но взяло верх раздражение на Коршунова, да легкий хмель от выпитого коньяка уже туманил и будоражил мозг.

— О начальниках плохо не говорят! — желчно ответил он.

— Тем более, если они того не заслуживают, — как бы дразня его, заметил с усмешкой Плышевский.

— Мой-то? Это еще как сказать! — И, уже не скрывая своей неприязни, Козин добавил. — Прыткий, конечно, и неглупый.

— Ну, ну, это уж вы сгоряча, дорогуша, — посмеиваясь, ответил Плышевский.

— Не верите?

— Нет. Вот если бы самому на него посмотреть. Хоть издалека…

— Ну что ж, — распалился Козин. — Приходите в эту субботу в «Сибирь». Знаете? Даже познакомлю. Его фамилия — Коршунов.

Плышевский невольно вздрогнул.

— А что он там будет делать, ваш Коршунов?

— Папа! — неожиданно вмешалась Галя. — Может быть, об этом нельзя спрашивать?

В продолжении всего разговора девушка сидела молча, с беспокойством следя за разошедшимся Козиным.

— Ты права, дочка, — сухо согласился Плышевский. — В самом деле, бросим этот разговор.

— Галочка, ты зря беспокоишься, — самоуверенно возразил Козин. — Я-то уж как-нибудь знаю правила конспирации.

Вечер закончился весело и непринужденно. Уходя, Козин настолько осмелел, что в передней даже попытался обнять Галю.

— Ты меня очень удивляешь, Миша, — шепнула она, мягко отстраняя его руки.

И Козин вдруг почувствовал какой-то скрытый смысл в этих, казалось бы, простых словах. Ему снова почему-то стало не по себе, как тогда, когда он однажды перехватил ее взгляд. Он неловко простился и вышел.

Как только Козин ушел — это было около одиннадцати часов вечера, — Плышевский перенес телефон в кабинет и позвонил Фигурнову.

— Оскар Францевич, ты? — почему-то понизив голос, спросил он.

— Мое почтение, Олег Георгиевич, — проворковал в ответ Фигурнов. — Чем могу быть полезен?

— Повидаться бы надо. Новости есть.

— Душа моя! Второй день не выхожу. Голос сел. А мне в большой процесс входить. Трагическая ситуация, смею заверить. Каждый час полощу горло, сырые яички глотаю.

— Тридцать лет тебя знаю, и каждый раз перед большим процессом у тебя голос садится! — засмеялся Плышевский. — А потом соловьем разливаешься.

— Нет, нет! — энергично запротестовал Фигурнов. — Тут случай особый. Председательствующим по данному делу будет Кротов. Процесс исключительно трудный. Так что, Олег Георгиевич, душа моя, приезжай ко мне…

— Ладно уж! Жди.

Через полчаса он подъезжал в своей машине к дому на Молчановке.

Фигурнов встретил гостя в передней. Это был очень подвижной невысокий старик с седой гривой волос, хрящеватым, с горбинкой носом и глубоко запавшими черными, очень проницательными глазами на смуглом лице с выступающими скулами.

Плышевский по-хозяйски уверенно прошел в большой кабинет, уставленный массивной мебелью, и удобно расположился в мягком кресле у громадного письменного стола. Фигурнов, поджав под себя ногу, уселся напротив.

— Дело, Оскарчик, по-моему, осложняется, — начал Плышевский.

Фигурнов слушал подчеркнуто внимательно, склонив набок голову и полузакрыв глаза. В этот момент он чем-то напоминал большую сонную птицу.

Когда Плышевский кончил, Фигурнов еще с минуту сидел в той же позе, потом театральным жестом провел рукой по лбу и сказал:

— Этот самый Козин для вас, конечно, клад, но только на данном этапе. Надо тянуть дальше. Ведь он там, у себя, плотва. А надо бы подцепить щуку. Козин, смею заметить, — это только информация, не больше. А, к примеру, начальник его, Коршунов, что ли, — это уже опора, поддержка. Вот он, фигурально выражаясь, и есть щука.

— Гм… Соблазнительно. Но голыми руками такого, кажется, не возьмешь.

— Люди есть люди, душа моя. И у любого индивидуума есть потребности. Они, эти потребности, всегда требуют удовлетворения. У этого Коршунова тоже имеются потребности. Их надо нащупать и… удовлетворить. Это первый пункт. Второй: надо нащупать его больные, слабые места. Они могут быть в одной из двух сфер: служебной или личной. Этот Коршунов — человек молодой и, конечно, честолюбивый. Угроза компрометации по службе, если она возникнет, — сильное оружие. И второе — любовь, женщины. Смею уверить, они играют в жизни каждого человека гораздо большую роль, чем у нас принято думать. Он женат? Кто она?

Плышевский пожал плечами.

— Плохо, душа моя. Ты ничего о нем не знаешь. Так работать нельзя.

— Мне не нравится это совпадение, — озабоченно произнес Плышевский. — Почему «Сибирь»? Почему вечер в субботу? И главное, встречу с Масленкиным я уже не в состоянии отменить. Может быть, мне просто не ходить туда?

— Напротив! Иди! Совпадение случайное, смею тебя уверить. А увидеть и прощупать этого Коршунова весьма полезно. Весьма!

— Ну, хорошо. А что передать Вадиму?

— Доброхотову? Нижеследующее. Пункт первый: убийцы найдены и признались. Пункт второй и самый главный: чтобы он больше не показывался в «Сибири». Я абсолютно убежден: охота идет за ним.

Плышевский задумчиво барабанил по столу длинными холеными пальцами, потом одобрительно посмотрел на Фигурнова.

— У тебя ясная голова, Оскарчик. У тебя по-прежнему удивительно ясная голова.

Фигурнов тонко усмехнулся и развел руками.

В то утро Нине Афанасьевой передали, что ее вызывает Зотов. Это было неожиданно и для первого раза страшновато.

Нина тайком оглядела в зеркало свое скромное синее платье с ослепительно белым крахмальным воротничком и поправила волосы.

Когда она вошла в кабинет, Зотов разговаривал с Гараниным.

— Ну, вот и Афанасьева, — тепло произнес он, взглянув поверх очков на девушку. — Присаживайтесь. Как ваша матушка?

— Спасибо, Иван Васильевич. Немного лучше.

— Отлично. Это очень важно, когда тыл, так сказать, в порядке… А вам, Ниночка, предстоит завтра быть веселой, общительной и — как вам объяснить? — красивой, что ли, — продолжал Зотов. — Ну, ну, не удивляйтесь! Сейчас вам все станет ясно. Дело в том, что завтра вечером вы отправляетесь в ресторан. Некоторым образом кутить.

Нина чуть смущенно улыбнулась. Она понимала, что ресторан — это задание. Но до сих пор ей не приходилось выполнять такого задания, ей вообще не приходилось бывать в ресторане. И потом, с кем? Этот вопрос ее и смутил. Она невольно подумала об одном единственном человеке, с которым хотелось бы туда пойти, в присутствии которого она действительно была бы веселой и, наверное, красивой.

В этот момент открылась дверь кабинета, и Зотов сказал:

— А вот и ваш завтрашний спутник.

Нина быстро подняла голову. В кабинет вошел Коршунов.

— Ну-с, все в сборе, — продолжал Зотов. — Итак, операция в «Сибири» комиссаром утверждена. Мы тут еще помозговали и решили, что идти Коршунову туда надо обязательно с девушкой. И притом с хорошенькой. — Он шутливо указал на Нину. — Вот с ней. Согласен? — Обернулся он к Сергею.

— Еще бы! — весело откликнулся тот. — Сам мечтал. Только робел признаться.

Все рассмеялись, а Нина, слегка покраснев, бойко возразила:

— А почему меня не спрашиваете, Иван Васильевич? Может быть, я не согласна?

— Ниночка! — воскликнул Сергей. — Ну, хоть бы не говорила так!

— Ладно, ладно, — усмехнулся Зотов. — Отложите объяснение до завтрашнего вечера. Самая подходящая обстановка будет. — И уже серьезно продолжал: — Значит, приметы Доброхотова у вас есть. Хорошие приметы. Ищите его там.

— Танцуйте побольше, — вставил Костя. — Легче будет весь зал, все столики осмотреть. Эх, везет тебе, Сергей! До чего же приятное задание!

— К сожалению, другого подхода к этому типу пока нет, — вздохнул Зотов. — Спирин молчит. Горюнов ничего больше не знает. Будем надеяться, что Доброхотова вы там встретите. Тогда надо будет организовать наблюдение. До самого его дома. Дело это нелегкое. Возьмите сотрудников, машину. Обязательно его сфотографируйте. Ну, и вообще глядите в оба. Может попасться и не Доброхотов, а кто-нибудь еще из их компании. Ясно?

— Ясно! — почти одновременно ответили Сергей и Нина.

— Ну и хорошо. Значит, на один вечер разрешаем тебе, Сергей, ухаживать вовсю. Так, что ли, Костя? — Зотов лукаво усмехнулся.

Все снова рассмеялись, а Нина, не удержавшись, украдкой покосилась на Сергея.

Нина считала себя смелой и сообразительной. И это было действительно так, это было уже проверено. С меньшей уверенностью Нина считала себя красивой, хотя и здесь подтверждений было достаточно: молодые люди домогались ее внимания. Невысокая, стройная, с милыми ямочками на щеках и чуть вздернутым носиком, с вьющимися каштановыми кудрями, девушка в самом деле была хороша.

Когда Нина окончила десятый класс, подружки ее подали заявления в педагогический, и вслед за ними, после некоторых колебаний, решила пойти туда и Нина. Она еще не знала, кем ей хочется быть.

Но тут жизнь ее сделала внезапный и резкий поворот. Неожиданно умер отец. Девушка осталась одна с больной матерью. По природе своей Нина была энергичным и решительным человеком. Она объявила, что пойдет работать, и без колебаний забрала из приемной комиссии института свои документы. Но куда пойти? Один из приятелей отца, сотрудник Министерства внутренних дел, предложил ей, хотя бы временно, место секретаря-делопроизводителя в отделе кадров Управления московской милиции.

Вот здесь Нина впервые и встретилась с сотрудниками уголовного розыска. Простые, веселые, общительные, они поразили девушку своей наблюдательностью, знанием жизни, дружеской спайкой, а главное — своими рассказами о трудных, порой опасных, но всегда очень важных делах, требующих смекалки, разумного риска, тонкого знания человеческих характеров. Рассказывали они об этом сначала скупо, осторожно, а потом, ближе узнав Нину, с самым искренним увлечением и гордостью. Вот эти-то люди и их дела решили дальнейшую судьбу девушки. Она перешла на оперативную работу.

Надо сказать, что и здесь, в МУРе, нашлось у Нины немало поклонников. Но, к полному ее отчаянию, совсем другой человек неожиданно овладел ее мыслями и мечтами, Человек этот был женат и, конечно, ничего не замечал. Да и не было ничего, кроме самых обычных деловых или шутливых разговоров и коротких встреч на инструктажах или совещаниях.

И вот сейчас это задание, в ресторане…

«Надо быть веселой и красивой», — растерянно повторяла Нина про себя слова Зотова, выходя вместе с Сергеем из кабинета и не решаясь поднять на него глаза.

— Ну, Ниночка, — весело сказал Сергей, — я вижу что вам хотелось бы пойти в ресторан с другим и совсем по другому заданию. Верно!

Сделав над собой усилие, Нина улыбнулась.

— Вы удивительно проницательны! Но задание есть задание, — деловито закончила она, подавив вздох.

Сергей внимательно посмотрел на девушку и ничего не ответил.

Когда Нина под руку с Сергеем вошла в залитый светом громадный зал ресторана, где на эстраде гремел джаз, а высоко над головой сверкали хрустальные люстры, тысячами огоньков отражаясь в белом мраморе стен и колонн, она даже на секунду зажмурилась. Потом обвела взглядом длинные ряды столиков под белоснежными скатертями, на которых блестели стекло и мельхиор сервировок, а вокруг сидели веселые, хорошо одетые люди.

Немного ошеломленная всем этим ресторанным блеском, Нина с тревогой подняла глаза на Сергея. Тот ободряюще улыбнулся. И Нине сразу передались его уверенность и спокойствие.

Сергей провел девушку в самую середину зала. Рядом было свободное место для танцев, здесь уже кружилось несколько пар. Краем глаза Сергей приметил, где расположились пришедшие раньше него сотрудники МУРа.

К столику подошел чопорный седой официант и подал карточку. Сергей заказал легкую закуску и бутылку сухого вина.

Снова заиграл джаз, и Сергей с улыбкой сказал:

— Ну что ж, пойдемте в наш первый боевой поиск.

Нина послушно встала и робко положила руку ему на плечо.

Они говорили о пустяках, и Нина с невольной грустью чувствовала, что Сергей ни на минуту не забывает о цели, ради которой они пришли сюда.

Потом они танцевали еще раз и еще. Сергей выбирал самые замысловатые маршруты, и в его глазах Нина все время ощущала настороженность. Это чувство наконец захватило и ее.

Но Доброхотов в ресторане не появлялся.

Внезапно Нина тронула Сергея за рукав и тихо сказала:

— Смотрите, Козин встретил знакомого.

Сергей чуть скосил глаза и увидел, что к Козину подошел пожилой худощавый мужчина с вытянутым костистым лицом, в очках с тонкой золотой оправой. Он был одет в строгий черный костюм, жилистую шею его плотно стягивал белый крахмальный воротничок.

Через минуту Козин подошел к столику, за которым сидели Сергей и Нина.

— Сергей Павлович, — сказал он, — случайно встретил здесь того самого Плышевского, главного инженера. Очень хочет с вами познакомиться. Можно?

Сергей слушал с улыбкой, но глаза его вдруг стали холодными и злыми.

— Откуда он знает, что я здесь? — отрывисто спросил он.

— Я ему сказал.

— И очень плохо, что сказали! — отрезал Сергей. — Вы что, не понимаете? Он же нам помешает работать!

Козин виновато молчал. И Сергей раздраженно процедил:

— Идите уж на свое место.

Между тем Плышевский приблизился к ним с рюмкой и бутылкой коньяка.

— Товарищ Коршунов? — весело спросил он и, не дожидаясь приглашения, непринужденно опустился на стул. — Я так рад случаю познакомиться с вами! Товарищ Козин нам рассказывал о вас. О, не беспокойтесь! — воскликнул он, заметив легкую тень, пробежавшую по лицу Сергея. — Он рассказывал очень немного. Но нам всем хотелось поблагодарить вас за успешное проведение, ну, операции, что ли. Кажется, так это у вас назавается? Надеюсь, не откажетесь в честь знакомства? — Он указал на коньяк.

Сергей улыбнулся:

— С удовольствием, но…

Он взглянул на Нину, и та сразу догадалась, что означал его взгляд.

— Нет, нет, Сережа больше не будет пить! — вмешалась она. — Я не хочу. Ему еще провожать меня.

— О, но для мужчины такая капля… — начал было Плышевский.

— Нет, нет! — упрямо повторила Нина, твердо решив принять все на себя, и извиняющимся тоном прибавила: — Сережа очень много выпил!

При этом она так обворожительно улыбнулась, что у Плышевского заблестели глаза. «Что за девочка! — восхищенно подумал он. — У этого Коршунова губа не дура».

— Ну, если ваша дама так решительно возражает, — он развел руками, — я сдаюсь. Но разрешите надеяться на встречу с вами еще раз в такой же непринужденной, я бы сказал, товарищеской обстановке.

— Не знаю, не знаю, — покачал головой Сергей. — В такой обстановке я бываю не часто.

— Но все-таки. Мне бы очень хотелось побеседовать с вами, познакомить с друзьями.

— Право, ничего обещать не могу. Мы и сегодня здесь совсем случайно.

При этом Сергей прямо взглянул в глаза Плышевскому и успел подметить в них искорку недоверчивой усмешки. «Не верит, — подумал он. — Но почему?»

«Ого! — в свою очередь, подумал Плышевский. — Ну и тип! Палец в рот не клади. Неужели я себя чем-нибудь выдал? — И тут же ответил самому себе: — Болтлив не в меру, вот что. И подозрительно навязчив. К тому же гулякой каким-то выгляжу».

Он встал и уже совсем другим тоном, серьезно и просто сказал:

— Уверяю вас, и я здесь не частый гость. И если упомянул о товарищеской обстановке, то вовсе не в том смысле. Настоящая товарищеская обстановка в дружном коллективе. У нас на фабрике. Вот там мы вас и хотели бы видеть. Чтобы вы рассказали народу об уроках дела, которое всех нас касается и всех волнует.

— Я так и понял, — улыбнулся Сергей. — И о вашей просьбе доложу руководству.

— Вот и спасибо! — обрадовался Плышевский и еще раз любезно осведомился: — Так не хотите ли пересесть за мой столик?

Сергей собрался было ответить, но тут Нина нежно продела свою руку под руку Сергея и очень просто, с подкупающей искренностью произнесла:

— Разрешите нам побыть вдвоем. Нам так редко это удается!

— Бога ради! — растроганно всплеснул руками Плышевский. — И извините меня за назойливость.

В этот момент снова заиграл джаз.

— Идем, Сережа! — ласково сказала Нина. — Идем потанцуем.

И она приветливо кивнула головой Плышевскому. А он еще долго с восхищением следил за нею.

— Ну, какой же вы молодец, Ниночка! — шепнул Сергей. — И вы сегодня удивительно… красивая! Он, конечно, принял нас за влюбленных. Правда?

Нина кивнула головой, щеки ее пылали.

В этот момент Сергей заметил, как внимательно следит за ними Плышевский. Продолжая играть свою роль, он привлек Нину к себе и неожиданно почувствовал, как затрепетала она в его объятиях. Ее волнение невольно передалось ему, и объятие получилось чуть горячее, чем это было необходимо. У Сергея вдруг тревожно и гулко забилось сердце.

«Они влюблены, — убежденно сказал себе Плышевский, возвращаясь на свое место. — А ведь он, кажется, женат. Это становится любопытно».

— С кем вы так мило беседовали? — спросил Плышевского его приятель, франтоватый розовощекий молодой человек артистического вида. — Девочка, кстати, очень недурна.

— А ее спутник — некий Коршунов, — ответил Плышевский и с усмешкой добавил: — Сотрудник милиции.

— Коршунов? У Соймонова в театре есть премиленькая актриса Коршунова. Ее муж тоже работает в милиции. Уж не он ли это?

— А вы ее знаете?

— Еще бы! За ней активно и, кажется, небезнадежно ухаживает мой добрый приятель, актер их театра Залесский.

Плышевский задумчиво побарабанил пальцами по столу, потом взглянул на часы.

— Вот что, Петенька, не пригласите ли вы сейчас этого Залесского сюда вместе с Коршуновой? — неожиданно предложил он. — Покажем ей, как развлекается ее супруг. Это очень повысит шансы вашего приятеля. А?

— Что вы! — ужаснулся тот. — Будет скандал! Кроме того, это, знаете, неблагородно. Мужская солидарность все-таки. Наконец, у них сегодня спектакль.

— Прекрасно. Поезжайте и привозите обоих после спектакля. — В тоне Плышевского прозвучала повелительная нота. — И ничего не бойтесь. Мы ей только издали покажем супруга и уедем. А солидарность… Хе! Словом, так надо. Ну, ступайте, Петенька, ступайте, дорогуша!

И он нетерпеливо посмотрел на часы.

— Мне очень не понравился этот Плышевский, — не глядя на Сергея, произнесла Нина, когда оба, смущенные, вернулись к своему столику. — Скользкий какой-то. И потом он бросил одну странную фразу.

— Какую же?

— Он сказал о деле Климашина так, как будто ему известно, что оно уже закончено. Разве мы сообщали об этом на фабрику?

— Верно, верно! — оживился Сергей. — Это действительно странно. Мы ничего не сообщали. И потом, мне показалось, он не верит, что мы здесь с вами случайно.

— Может быть, — Нина робко подняла на него голубые глаза. — Может быть, Козин?..

— Гм… Это, знаете, еще надо проверить. Но… — он с нескрываемым восхищением посмотрел на нее, — но вы… вы просто удивительная девушка! Как я рад такому помощнику и… другу! Ведь правда, мы друзья? Ну, отвечайте же!

Сергей положил свою руку на руку Нины и заглянул ей в глаза.

— Да, — еле слышно ответила она.

— Какое это, должно быть, счастье, — всегда, понимаете, всегда, иметь рядом такого друга! — с неожиданной болью произнес Сергей. — Верного, смелого, находчивого, которому все можно сказать, и он все поймет.

— Смотрите! — тихо воскликнула Нина, сжимая руку Сергея. — Товарищ этого Плышевского куда-то ушел. И очень неохотно.

— А вот смотреть мне совсем на этот раз и не надо, — ласково улыбнулся Сергей. — Вы мне уже все сказали. — И озабоченно прибавил: — Но Доброхотова мы так и не встретили еще.

Снова заиграл джаз, и Сергей предложил:

— Давайте еще раз осмотрим зал. Вы не устали?

— Ну что вы! — счастливо улыбнулась Нина. — Не думайте, я сильная.

И они снова закружились между столиками.

Сергей с тревогой замечал, как растет в нем нежность к этой девушке, как тепло и радостно стало вдруг у него на душе от ее близости, и он почувствовал невольные угрызения совести. А Лена? Как странно и как тягостно сложились их отношения! У каждого своя, отдельная жизнь, свои интересы, свои заботы и радости, непонятные и даже неприятные для другого, свои знакомые и друзья. Да, да, он это хорошо видит! Странно, странно и тяжело. Любит он ее? Конечно, любит. Ведь столько пережито вместе за эти три, нет, даже четыре года! А Нина? Как же она? Эта девушка волновала и притягивала его чем-то совсем другим, чего не было в Лене. С ней было проще, легче, радостней. Так что же это в конце концов? Сергей чувствовал, что окончательно теряет голову.

Он постарался внимательней вглядываться в лица людей за столиками. Нет Доброхотова, нет…

— Какой странный человек подсел к Плышевскому! — вдруг прошептала Нина.

Сергей проследил за ее взглядом.

— Не странный, Ниночка, а… подозрительный, — настороженно возразил он. — Что-то в нем есть такое… Не знаю даже, как сказать. Давайте-ка на всякий случай их сфотографируем.

— Давайте.

Танцуя, они стали приближаться к столику Плышевского, и, выбрав момент, Сергей дважды щелкнул затвором миниатюрного фотоаппарата.

— Так. А теперь задача, — озабоченно прошептал он. — Надо бы установить, что это за человек. Но вдруг появится Доброхотов? А люди уйдут за этим?

— Отправьте за ним Козина, — посоветовала Нина. — Пока он еще какой-нибудь глупости не сделал.

— Умница вы моя! — невольно вырвалось у Сергея, и он снова осторожно и нежно привлек девушку к себе.

— Сережа!.. — испуганно прошептала Нина.

— Да, да, вы правы! — опомнился Сергей. — Простите меня!

Джаз кончил играть, и они вернулись к своему столику. Сергей дал знак Козину подойти.

— С Плышевским сидит человек, — тихо сказал он ему. — Вы его знаете?

— Первый раз вижу.

— Как только уйдет — отправитесь сейчас же за ним! Установите его местожительство, фамилию, занятия и вообще все, что сможете.

— Слушаюсь, Сергей Павлович!

Козин, если хотел, умел быть лаконичным, понятливым и исполнительным.

Вскоре Масленкин, поминутно озираясь по сторонам, выскользнул из ресторана.

Сергей и не подозревал, что с этого момента он подвергает себя серьезной опасности, что он прикоснулся к самому тайному из всех дел Плышевского, да еще руками такого человека, как Козин.

В тот вечер Доброхотов так и не появился в ресторане…

Словцов предупредил своего приятеля, что заедет к нему сразу же после репетиции, и Залесский несказанно обрадовался его появлению.

— Петр, я ее люблю! — с жаром воскликнул худой высокий Залесский, едва только Словцов успел скинуть в передней пальто и пройти в комнату. — Люблю мучительно, нежно, страстно. Она мне видится по ночам — ее лицо, губы, плечи! Ее улыбка! Ее смех! Да понимаешь ли ты, что это значит?

— Что ж я, по-твоему, никогда не влюблялся? — обиделся толстый и румяный Словцов.

— Ах! — с досадой махнул рукой Залесский. — «Влюблялся»! Скажи еще «волочился». А я люблю, понимаешь, люблю! И когда я вспоминаю, кому принадлежит это восхитительное существо, меня охватывает бешенство. Да, да! И она страдает. Да, она страдает! — порывисто воскликнул он. — Она несчастна!

— А почему она в тот раз не поехала с нами в ресторан? — спросил Словцов. — Ведь я же предупредил, что она его там встретит с другой. Я ее так просил!

— Потому что это благородный человек! Как ты не понимаешь? О, она истерзала мне сердце! Я умираю без нее! Каждый день умираю. Я живу только на сцене!

Залесский возбужденно шагал из угла в угол по комнате.

— Да, — солидно кивнул головой Словцов. — Играешь ты в последнее время с неслыханной силой. Зал гремит овациями. Ты покорил зрителей. Володя, ты все-таки чудовищно талантлив!

— Ах, что мне зрители! — с яростью воскликнул Залесский. — Я играю для нее, живу для нее, дышу для нее!

— О господи! Да знает ли она об этом?

— Знает. Я ей все сказал. И она слушала меня. Поверишь, со слезами слушала! Я околдовал ее! Так она сама сказала. Но… она не решается уйти от мужа. Даже тот случай в ресторане не помог мне!

— Вот, вот! И в связи с этим я хочу кое-что сказать тебе, Володя, — вкрадчиво проговорил Словцов, закуривая. — Только, ради бога, успокойся и сядь. Вот так. Ну-с, а теперь представь себе, к примеру, что ты тут мучаешься, мучаешься, и вдруг — бенц! — происходит маленькое событие, и она — понимаешь, она! — приходит к тебе. Навсегда. Сядь! Не вскакивай и не ломай руки. Ты огромный актер, Володя. Молчи! Я тебе льщу, но добросовестно. И она не сможет устоять. Но ты должен сделать вот что. У меня, видишь ли, есть одна вещь.

Словцов вытащил из-за спины небольшой сверток, развернул его и не спеша продолжал:

— Ничего особенного, всего только пыжиковая шапка. Но ее называют «шапка-невидимка». В магазинах не достанешь. Это мечта всякого мужчины. Так вот. В разговоре с Леночкой как-нибудь так, проходно, между прочим, уговори ее подарить эту шапку мужу. Вот и все, что от тебя требуется. И тогда эта шапка окажется для тебя волшебной. Она, я уверен, будет толчком для того маленького события, в результате которого Леночка придет к тебе. А это уже кое-что, не правда ли?

— Петя, а ты не болен? — участливо спросил Залесский. — Ты, часом, не мистик? При чем здесь эта шапка?

— Не спрашивай, — хитро усмехнулся Словцов. — И я здоров. Вполне здоров. Сделай, что я говорю, Володя, и ты увидишь. Ну, скажи, ты мне веришь?

— Ну, верю. Но, Петя…

— Все! Тогда действуй. А для этого на минуту спустись с неба на землю.

— Но как это сделать? Я понимаю — цигейковая шубка, которую ты достал мне для Леночки. Она так радовалась! Но шапка, мужская шапка!..

— Подумай. Прояви немного находчивости.

— Петя, — серьезно сказал Залесский. — Мне кажется, эта затея дурно пахнет.

— А ты не принюхивайся, черт возьми! Речь идет о твоем и ее счастье.

— Именно потому, что я люблю Леночку, — с расстановкой произнес Залесский, — люблю так, как только может любить мужчина, я не хочу впутывать ее в подозрительные дела.

Он опустился на кушетку и закурил. Минуту оба сосредоточенно молчали.

— Между прочим, Петя, — проговорил Залесский. — Ты все еще кутишь в компании с этим Плышевским и за его счет? Это унизительно, друг мой! Нашел мецената! Покровителя искусств!

— Э, брось! — махнул рукой Словцов. — Ради бога, не говори красиво. Это не твое амплуа. Да, я люблю кутнуть, люблю веселую компанию друзей, люблю шум и блеск ресторана, красивых и… гм… доступных женщин. А если платит приятель, то что за беда? Когда будут деньги, я с радостью заплачу за него, ты же знаешь!

— У тебя их никогда не бывает.

— Пусть! У кого из великих актеров были деньги? И у не великих их тоже не было.

— Ах, Петя, друг мой! Ты неисправим, — с улыбкой покачал головой Залесский.

— А ты? Ну, скажи, ты можешь, к примеру, отказаться от Леночки?

— О, нет! — снова загорелся Залесский. — Никогда! И я ее добьюсь! Любым путем, любой ценой, клянусь!..

— Не клянись! — жестко оборвал его Словцов. — От одного пути ты уже отказался. Одна цена тебе уже не подошла.

— Но это очень странный путь! И цена здесь неизвестна!

— Ах, вот что! «Странно», «неизвестно»… И это тебя сразу испугало? Тогда не говори о своей любви. Ты мыслишь слишком рационально, чтобы любить так, как говоришь.

— Но как, как я ей вручу эту злосчастную шапку?! — в отчаянии воскликнул Залесский. — Да еще для него, для мужа!

— Хорошо, Володя, — кротко согласился Словцов. — Я тебе помогу. Я все-таки люблю тебя. Что поделаешь!

— Интересно! — подозрительно покосился на него Залесский.

— Ты говоришь, она страдает, она не может сейчас уйти от этого человека. Так покажи ей, что ты не только влюблен, но и друг ее. И посоветуй в последний раз попытаться наладить отношения с мужем. Пусть проявит к нему внимание, заботу. И вот случайно попалась ей шапка, редкая, красивая, недорогая. Допустим, в том же самом магазине, где она вчера купила шубу. И продавщица ей сказала, что это лучший подарок для мужчины. И она купила эту шапку для него. Как это мило, трогательно, не правда ли?

— Допустим. Но что произойдет потом?

— Это уж их личное дело, Володя, — развел руками Словцов. — У них сложные отношения. Ведь он тоже влюблен, не забывай.

Поздно вечером серая «Победа» остановилась около дома на Молчановке.

Плышевский выключил мотор и повернулся к сидевшему рядом Фигурнову. Слабый свет уличного фонаря еле проникал в машину. И все-таки Фигурнов еще ниже надвинул на глаза шляпу и поднял воротник шубы.

— Значит, одобряешь? — деловито спросил Плышевский.

— Прекрасно, душа моя, прекрасно! — закивал головой Фигурнов. — Всегда надо бить по самому больному месту. Личные, семейные неурядицы необычайно остро отражаются на человеке. Он начинает нервничать, утрачивает способность точно рассчитывать свои действия, теряет выдержку. Словом, ты действуешь превосходно.

— Его жена уже знает об этой девочке.

— А он об ее артисте?

— Сегодня узнал.

— От этого дурака Козина? Неосторожно, душа моя!

— Ну что ты, Оскарчик! — засмеялся Плышевский. — Я уже давно не работаю так грубо. Козин рассказал одному сотруднику, некоему Лобанову. А уже тот…

— Чудесно! И что же? Поверил?

— Думаю, что да. Мрачен как туча.

— Ага! И шапка, конечно, сработает. Только бы он появился в ней на работе. Шубу жена его уже носит. А потом будем действовать дальше. Условия самые подходящие: человек морально издерган, на душе — гадость, в голове — сумятица, а в сердце — хе, хе! — заноза.

— И при всем при том ты, по-видимому, прав, — озабоченно вставил Плышевский, — он действительно охотится за Доброхотовым.

— Вот, вот! Словом, душа моя, помни: Коршунова надо сломать. Только так вы можете спать спокойно. Только так!

— Да, ты прав, Оскарчик, — задумчиво согласился Плышевский. — Тем более, что Козин при последней встрече намекал… Или я неверно понял… Но будто бы моя встреча в «Сибири» с Масленкиным не прошла незамеченной.

— Ого! Это надо уточнить.

— Конечно, уточню.

— И если это удастся, — торжественно объявил Фигурнов, — то Козин созрел. Его можно брать за горло и играть в открытую.

— Ты думаешь?

— Абсолютно уверен. Назад ему хода нет.

— Но вот с Коршуновым так не получится.

— И не надо. Достаточно, если его просто выгонят с работы.

— Да, это необходимо. Ведь Масленкин потянет за собой… Ты понимаешь?

— Еще бы! Дело становится серьезным. Ах, боже мой! Прощай, душа моя! — спохватился Фигурнов, взглянув на часы. — Уже очень поздно. — И игриво прибавил: — Мы сегодня неплохо провели время.

Он пожал руку Плышевскому, потом торопливо вылез из машины и исчез в темном подъезде.

После спектакля Лена пошла домой одна. Ей хотелось наконец разобраться в клубке противоречивых мыслей и чувств, которые мучили ее все последнее время. Что же происходит у них с Сергеем? Неужели это конец? Любит ли она его по-прежнему? А он? Как он изменился! Замкнутый, чем-то все время озабоченный, молчаливый и… почти чужой. Что же с ним происходит? Откуда все это? Работа? Да, работа у него очень трудная, изматывающая, опасная. Но… кто та девушка? Кто? А разве она, Лена, теперь имеет право об этом спрашивать, теперь, когда появился Владимир? Как же все произошло, как сложилась жизнь у нее самой?

Лена вспомнила. Три года назад она пришла в театр. И вскоре первое удачное выступление в трудной и ответственной роли. Как она волновалась тогда! И как готовилась! Ночи напролет просиживала она над ролью, обливаясь слезами при неудачах, безмерно радуясь малейшей находке. И рядом все время был Сережа! Он тоже вместе с ней ликовал и приходил в отчаяние. И вот успех, большой, серьезный. И огромная корзина чудных цветов у нее в уборной «от благодарных сотрудников МУРа». А потом и они сами пришли к ней туда все: и Иван Васильевич, и Костя, и Саша Лобанов, и много, много других, незнакомых, смущенных и неуклюжих, но искренних и сильных людей, — и все они так радовались ее успеху. МУР в тот вечер закупил чуть не треть спектакля.

Ну, а потом? Что было потом? Когда же впервые появилась эта трещина, которая теперь превратилась в пропасть? Да, Сереже не нравилась ее жизнь: поздние возвращения, письма неизвестных и известных поклонников, цветы, присылаемые на дом, банкеты после премьер, — не нравились и ее товарищи по театру: шумные, порой легкомысленные, бесцеремонные, — не нравился их стиль: поцелуи при встречах, фривольные разговоры о женщинах, легкие и бездумные связи, о которых он слышал. Сережа сдержаннее, строже, гораздо целомудреннее их всех.

Но она, Лена? Она же любит не это, а самый театр, его радостный, блестящий, светлый мир, кипение высоких и благородных чувств, мыслей, страстей, которые несут она и ее товарищи в притихший зал! Она любит труд, настоящий, нелегкий труд актера и его вдохновенный талант перевоплощения.

Да, ей бесконечно гадки интриги и легкие связи. О, как раскаялся один режиссер, когда вдруг осмелился сказать: «Подумаешь, муж — милиционер! Смешно! У такой женщины!» Лена на глазах у всех выгнала его из уборной. Ни одна грязная и «пикантная» сплетня не приставала к ней. Все это Сережа мог бы если не знать, то чувствовать!

А вот Владимир, он все понимает и очень много знает, очень! С ним так интересно! Это не просто талантливый и очень честный актер, но человек большой культуры, разносторонне образованный. И как он ее любит! Лену никто в жизни, кажется, так не любил и так бурно, трогательно и страстно не признавался в этом. Что же делать? Что ему сказать? И ведь он, кроме всего прочего, большой ее друг. Ничтожная деталь — эта шапка, но Лена понимает, чего ему это стоило.

Вот сейчас Лена придет домой, увидит Сережу. Она не может лгать. Она хочет честно, открыто прожить жизнь. Боже, как это трудно!

Подходя к знакомому переулку, Лена невольно замедлила шаг. Холодный ветер порывисто, со свистом задувал в лицо, леденил лоб, щеки, резал глаза, и на них навертывались слезы. И Лена не знала, плачет она или это слезы от ветра, от которого нет спасения.

Сергей уже был дома, он занимался. Стол, их общий письменный стол был сейчас завален книгами: «Кодексы», «Очерки», «Уголовное право», «Гражданский процесс»… И Лена поймала себя на мысли, что ей скучны все эти книги, невыносимо скучно все то, что так увлекает Сережу: он уже на третьем курсе заочного юридического института.

Скрипнула дверь. Сергей поднял голову.

— Лена, ты?

— Я, Сережа. Никто не звонил?

— А ты ждешь? Нет, никто.

— Ничего я не жду. Просто так спросила. Ты ужинал?

— Нет еще.

— Ну, давай вместе. Я сейчас все приготовлю. Не поворачивайся.

Сергей добродушно улыбнулся. Четвертый год женаты, кажется, можно было бы не стесняться. Но он тут же нахмурился. А тот артист? В таких делах Сергей скрытничать не умел.

— Лена, мне сегодня рассказали об одном вашем артисте, — ровным голосом произнес он, не поднимая головы. — Его фамилия — Залесский. Говорят, он очень влюблен в тебя и что ты…

— Кто тебе это сказал?

— Все равно, кто. Это правда?

Лена на минуту перестала шуршать платьем за его спиной. Сейчас он слышал только ее прерывистое, взволнованное дыхание.

— Это мой друг.

— Друг? Что же ты меня с ним не познакомила?

Сергей был внешне все так же спокоен, только упорно смотрел в одну точку.

— А ты знакомишь меня со всеми своими друзьями?

— Ты их всех, по-моему, знаешь.

— Кроме той девушки, с которой ты был в ресторане!

Сергей не шелохнулся, не повернул головы, только на смуглых щеках его проступила краска и сузились, потемнели глаза.

— Да. Ее ты не знаешь, — медленно проговорил он. — Но в ресторане мы были не для развлечений.

— Как видно, твоя работа временами бывает очень приятной!

В голосе Лены прозвучала откровенная ирония.

Сергей ничего не ответил.

— Сережа, — вдруг жалобно сказала Лена. — Я так больше не могу…

Она обняла его сзади за шею, уткнулась лицом в его волосы и разрыдалась.

— Что случилось?.. Ну, скажи, что у нас случилось?.. — сквозь слезы спрашивала она. — Я совсем запуталась… Я не знаю, что делать… Ты мне сейчас так нужен, только прежний, хороший… Если бы ты знал, как мне тяжело!..

Сергей, не поворачиваясь, гладил ее руки, потом глухим голосом ответил:

— Я и сам запутался, Ленок… Я сам… Черт возьми! — вдруг с силой воскликнул он. — Давай попробуем не мучить друг друга. Попробуем жить, как раньше.

— Сережа, милый, только скажи: ты меня еще любишь? Только честно скажи. Ведь я же знаю, ты не умеешь лгать.

— Люблю… — тихо произнес Сергей. — Очень…

— И я… и я… — лихорадочно прошептала Лена, покрывая поцелуями его лицо.

Сергей повернулся и с силой привлек ее к себе.

Минуту они сидели, крепко обнявшись, не говоря ни слова, будто прислушиваясь к чему-то. Потом Лена мягко высвободилась из его объятий.

— И все! — с шутливой строгостью погрозила она пальцем. — И больше ни слова о том, что было. Мы начинаем жить по-новому! Так и скажем… всем.

— Ага! — радостно откликнулся Сергей. — И знаешь, с чего мы начнем?

— С чего?

— С ужина! Я ведь жуткий материалист.

— Правильно! И я сейчас тоже. Накрывай на стол.

И Лена выбежала из комнаты.

Когда они уже сидели за столом, Лена, разливая кофе, вдруг вспомнила:

— Да, Сережа! Я же сделала тебе чудный подарок. Закрой глаза.

Сергей, улыбаясь, зажмурился.

Лена торопливо вынула из сумки сверток, развернула его, потом поставила перед Сергеем зеркало и только после этого надела на него шапку.

— Теперь смотри, — с торжеством сказала она и всплеснула руками. — Ой, как тебе идет!

Сергей открыл глаза.

— Здорово! — обрадовался он. — Замечательная шапка. Ведь это пыжик! Его же днем с огнем не сыщешь. Как тебе удалось?

— А вот так и удалось. Не одной же мне ходить в мехах!

— Пропорция, конечно, вполне нормальная: жене — шуба, мужу — шапка.

Они весело рассмеялись.

Сергей снял с головы шапку, погладил ее, потом любовно осмотрел со всех сторон.

Внезапно взгляд его остановился на фабричном клейме, и Сергей невольно вздрогнул: шапка была с «той» фабрики.

— Ленок, — осторожно спросил он, — ты мне все-таки скажи: как она к тебе попала?

— Ну, вот, — Лена обиженно надула губы. — Опять какие-то подозрения. Случайно попала. А как достала и сколько стоит, не скажу. О подарках не спрашивают.

— Но это же такой необычный подарок, — с улыбкой покачал головой Сергей. — Ну, скажи, Ленок!

— Не скажу! — окончательно обиделась Лена. — Не хочешь брать, так отдай обратно!

— Нет, не отдам, — уже без улыбки возразил Сергей. — Пригодится.

— Так невозможно жить! — с горечью произнесла Лена. — Вечно всех подозревать в чем-то, вечно видеть в людях плохое. Что за ужасная профессия!

Сергей ничего не ответил.

Ужин закончился в молчании…

Наутро Сергей решил, что погорячился. «В конце концов шапка как шапка, — подумал он. — Лена могла купить ее в том же магазине, что и шубу. Но так говорить о моей работе… Эх, ничего она не понимает, ничего!»

Поколебавшись, Сергей достал шапку, снова примерил ее перед заркалом в передней, и на этот раз она понравилась ему еще больше. «Раз куплена, буду носить», — решил он.

В ту ночь Клим Привалов неожиданно узнал об очень странных и непонятных фактах. Они стали известны ему при обстоятельствах необычных, волнующих, от девушки, о которой он одно время долго и упорно мечтал, а потом заставил себя забыть. Правда, эти факты были настолько туманные, что делиться с кем-нибудь возникшей тревогой было бессмысленно, но подумать над всем этим, крепко подумать стоило.

Если бы полгода назад кто-нибудь сказал Климу Привалову, что он станет командиром «особой группы» и будет очень доволен этим обстоятельством, то Клим только усмехнулся бы или ответил пренебрежительно: «Нужно мне больно! Что, у меня своих дел мало?»

Клим был человеком конкретного мышления, любил видеть и осязать результаты своего труда. Так было, когда он вытачивал на станке новую деталь или чинил машину и она, мертвая, вдруг оживала под его руками; или когда он вносил свои рационализаторские предложения.

Но реальных, зримых результатов от общественной работы Клим не видел.

Разными путями приходят люди к новым взглядам на жизнь, по-разному открывают они в ней что-то новое для себя, полезное, важное. У Клима, например, все началось с того вечера, когда он впервые участвовал в комсомольском рейде. Неожиданно он почувствовал вкус к этому делу, почувствовал потому, что сразу увидел его реальные результаты, ощутил накал подлинной борьбы. Зло здесь воплощалось в конкретных людях: пьяницах, хулиганах, спекулянтах, ворах, которых задерживали комсомольцы, очищая от них улицы родного города.

Вскоре после этого первого рейда в райкоме комсомола родилась мысль создать «особую группу» бригадмильцев из комсомольцев меховой фабрики и во главе ее поставить Клима Привалова.

Надо сказать, что взялся он за новое дело добросовестно, основательно, как брался и за всякое другое, которое попадало в его руки.

Придирчиво отобрал Клим людей, и каждый из двадцати, кто был зачислен наконец в состав «особой группы», гордился этим.

С тех пор на самые трудные и опасные задания штаб направлял «климовских орлов», как успели прозвать их в районе.

И вот наступил Новый год.

Накануне в клубе фабрики состоялся молодежный вечер. За порядком наблюдала теперь «особая группа», дисциплинированная, боевая и дружная, незаметно ставшая надежной опорой и активным ядром всей комсомольской организации фабрики.

В самый разгар вечера Клима разыскал Борька Сорокин, член «особой».

— Там посторонние к нам просятся, — деловито сообщил он. — Пропустить?

— Кто такие?

— Да Гришка Карасевич с приятелями. Между прочим, сильно перебравшие. — Борька выразительно щелкнул себя по горлу.

Карасевич уже месяца два как уволился с фабрики.

— Сейчас разберемся, — спокойно ответил Клим.

Внизу, в вестибюле, около входных дверей толпился народ, слышались чьи-то пьяные выкрики.

Спускаясь по лестнице, Клим неожиданно увидел Лидочку. Давно уже Клим не видел ее такой красивой, в новом шелковом платье, с цветком у пояса. Лидочка стояла на лестнице и, нервно теребя в руках платок, с испугом следила за тем, что происходит внизу.

Заметив Клима, она подбежала к нему и торопливо сказала:

— Клим, не пускай его!

— Это Карасевича-то? Почему?

Он спросил это сухо, отрывисто, с видимым безразличием, хотя давно уже знал, как, впрочем, и многие на фабрике, что произошло у нее с этим парнем.

— Он за мной пришел. Не пускай его, Клим! — в отчаянии проговорила Лидочка.

Что-то дрогнуло в груди у Клима, какая-то теплая, нежная волна на минуту вдруг захлестнула его, и отсвет ее, наверно, мелькнул у него в глазах, потому что Лидочка внезапно потупилась и тихо прибавила:

— Ты только не сердись. Я сейчас правду говорю.

Клим не совсем понял, к чему она это сказала, но сразу уловил что-то необычное, значительное в ее тоне. Лидочка с ним еще никогда так не говорила.

— Разберемся, — коротко ответил он и направился к двери.

— Эгей, Клим! Корешей не узнаешь? Зазнался? — закричал Карасевич, как всегда, франтовато одетый, в лихо сдвинутой на затылок шляпе, раскрасневшийся, с дерзкими, нечистыми глазами.

Клим смерил его неприязненным взглядом.

— Зачем пришел?

— Вопрос! Старых друзей проведать! И девочек знакомых тоже! А ну, пропусти! — толкнул он Борьку Сорокина.

— Пьяных не пропускаем, — медленно отчеканил Клим.

— Что?! — заорал Карасевич. — А ну, мальчики, нажмем!

Дальше произошло неизбежное: «особая группа» вступила в дело.

Когда порядок был восстановлен и Клим, тяжело дыша, направился в зал, к нему подбежала Лидочка.

— Ой, Клим! Я все видела. Он теперь будет ждать меня у выхода. Я боюсь.

Клим усмехнулся.

— Навряд. Ты еще не все видела. А в общем, я провожу тебя, если хочешь.

Лидочка недоверчиво подняла на него глаза.

— Проводишь?

— Угу.

Они вышли из клуба последними.

На пустынной улице никого не было. Ветер неистово раскачивал фонари у них над головой, и вокруг плясали безмолвные фантастические тени. Было холодно и сыро.

Клим не сразу решился взять Лидочку под руку. Первое время шли молча. Потом Лидочка спросила:

— Как ты живешь, Клим?

— По-старому.

— Но ведь ты теперь во всем районе известен!

— Денег за это больше не платят, — как можно пренебрежительнее ответил он.

— Ах, Клим, не в деньгах счастье! — вздохнула Лидочка. — Вот у меня они есть, не жалуюсь, а счастья… его что-то не видно.

— Это смотря как понимать счастье.

— А вот скажи, ты счастлив?

Клим усмехнулся.

— Так сразу и не скажешь.

Помолчали. Клим вынул мятую пачку «Прибоя» и, на минуту освободив руку, на ходу закурил.

— Скажи, Клим, — неуверенно спросила Лидочка, — тебе, небось, много плохого про меня рассказывали, да? Только правду скажи. Рассказывали?

— Угу.

— А ты верил?

Клим пожал плечами.

— Верил, — с горечью сказала Лидочка. — И правильно, что верил… Я плохая… Ой, Клим, какая я плохая! За это и нет мне счастья, одни… одни деньги, чтоб они провалились!

— Ну чего болтаешь! — грубовато оборвал ее Клим.

— Я не болтаю. Просто ночь такая… страшная. Правда, Клим, жутко ночью одному?

— Ты ж не одна.

— Ой, Клим, ничего ты не понимаешь! Клим…

— А?

— Скажи… как людей арестовывают: по ночам, да?

— Каких людей? — удивился Клим.

— Ну, милиция. Всяких там… преступников, — дрогнувшим голосом произнесла Лидочка.

— Ладно тебе, — хмуро ответил Клим. — Тоже придумаешь…

— Нет, ты скажи.

— Зачем? Тебя ж арестовывать никто не собирается.

— А вдруг?

— Слушай, Лид, — не вытерпел Клим, — ты о чем другом говорить можешь?

И тут вдруг Лидочка заплакала, да так горько, безутешно, утирая варежкой слезы, что Клим растерянно остановился.

— Да что с тобой творится? — спросил он.

Но Лидочка вместо ответа уткнулась лицом ему в грудь и заплакала еще сильнее, а Клим неловко гладил ее по голове и не знал, что сказать.

— Ну, чего ты… чего ты?.. — бормотал он.

— Страшно… — сквозь слезы проговорила Лидочка. — Очень… мне… страшно… по ночам… и днем тоже страшно. Не могу я так…

— Ну чего ж тебе страшно, глупая?

— Всю… всю кровь они из меня выпили! — рыдала Лидочка. — Всю… всю…

— Да кто, кто? — с нарастающей тревогой спрашивал Клим.

— Ой, ничего ты, Клим, не знаешь! Я… сначала думала, что легко это… А теперь не могу!.. Деньги их мне руки жгут!.. Ой, пропала я!.. Жизнь моя проклятая!.. — почти истерически выкрикивала Лидочка.

— Ну, вот что, Лид, — сурово сказал наконец Клим. — Будешь толком-то говорить? Будешь или нет?!

— Что?.. Что говорить?.. — опомнилась вдруг Лидочка и так затравленно, с таким отчаянием и страхом взглянула на Клима, что у него невольно сжалось сердце.

Они еще долго бродили в ту ночь по Москве. Но Клим так ничего и не мог добиться от девушки. Ее все время бил какой-то нервный озноб; она то плакала, то начинала с ожесточением, истерически ругать кого-то.

Только один раз у Лидочки вдруг сорвалось с губ имя «Мария».

— У-у, проклятущая!.. Убила бы ее!.. Вместе с этим толстым боровом!.. Ой, убила бы!..

И она снова разрыдалась.

Было уже очень поздно, когда они подошли наконец к ее дому.

На прощание Клим крепко прижал Лидочку к себе и поцеловал в губы. Она на секунду замерла в его объятиях, потом вырвалась и убежала.

На обратном пути Клим пытался заставить себя разобраться во всем том странном, непонятном и тревожном, что услышал только что от Лидочки. Но на губах он все еще ощущал ее влажные, соленые от слез губы, и мысли его путались.

Прежде чем зайти в подъезд, Сенька Долинин окинул взглядом новый корпус Управления милиции. «Да-а, хозяйство! — озабоченно подумал он. — Иди тут его сыщи». Однако он решительно толкнул тяжелую дверь и, поднявшись на несколько ступенек, очутился в просторном вестибюле. В обе стороны уходили коридоры, а прямо перед Сенькой оказалось окошечко бюро пропусков. В глубине вестибюля виднелись будки с телефонами.

Сенька с независимым видом подошел к дежурному милиционеру.

— Мне тут по служебному делу в МУР надо бы позвонить, товарищу Коршунову. Телефончик не подскажете?

Милиционер окинул взглядом щуплую Сенькину фигурку, недоверчиво посмотрел в его лучистые, с лукавыми искорками рыжие глаза, однако взял привычным жестом под козырек и вежливо ответил, что такого сотрудника он не знает, а звонить надо дежурному по МУРу, и указал на телефоны.

Через минуту в кабинете Коршунова раздался звонок. Сергей снял трубку.

— Товарищ Коршунов? Это вам звонит Семен Долинин. Не забыли такого?

— Сенька? — удивился Сергей. — Тебя каким ветром к нам задуло?

— А-а, значит, вспомнили! — удовлетворенно сказал Сенька. — А ветер попутный, хотя и сильный. На море, так сказать, наблюдается волнение. К вам как добраться-то?

— Ты паспорт захватил?

— А как же!

Сенька получил пропуск, с важным видом предъявил его постовому и поднялся в лифте на четвертый этаж. С любопытством озираясь по сторонам, он дошел до указанной в пропуске комнаты и толкнул дверь.

— Ну, входи, входи, — с улыбкой приветствовал его Сергей. — Рассказывай, как она, жизнь-то?

Сенька удобно расположился на диване и закурил.

— Только, чур, протоколов подписывать не буду, — лукаво предупредил он. — И по девяносто пятой не привлекать.

— Ох, ты же и злопамятен, оказывается! — рассмеялся Сергей.

— А как же! Переговоры будем вести только в теплой обстановке, и, между прочим, требуется полная секретность. Имейте в виду, Клим не знает, что я у вас. Прошу учесть.

— Условия подходящие, — улыбнулся Сергей. — Так что давай выкладывай.

— Только Климу ни слова, — еще раз предупредил Сенька. — Иначе я сгорел, как швед под Полтавой.

— Можешь положиться. Секреты беречь умеем.

— Значит, так, — приступил к делу Сенька, и худенькое лицо его стало строгим. — Есть у Клима одна зазноба. Зовут Лидка Голубкова. Работает на его фабрике, в раскройном цехе. Путалась одно время с другим, и тот, говорят, сукиным сыном оказался: в решительный, значит, момент бросил ее. На Клима она раньше — ноль внимания, фунт презрения. И, однако же, я его еле-еле от нее, так сказать, вылечил. Вроде бы даже забывать стал. Но все это, между прочим, только увертюра. — Сенька глубоко затянулся и выпустил дым через нос. — Теперь, значит, сама симфония. Позавчера Клим на вечере с ней опять встретился, домой провожал всю ночь и всякие ей там декларации излагал. А потом они вовсю целовались.

— И на здоровье! — весело вставил Сергей.

— А вот здоровья-то как раз и не видно, — сердито ответил Сенька. — Даже наоборот, у Клима, значит, мозги от этих поцелуев набекрень съехали.

— Жениться решил?

— Того не хватает! До женитьбы дело, славу богу, еще не дошло. Это, знаете, только через мой труп!

— Ну, ну, зачем же так! — примирительно заметил Сергей.

— А затем: Лидка в ту ночь такое ему несла, что у всякого нормального человека голова бы живо сработала. А Клим и видеть ничего не желает. Ну, чисто подменили его, ей-богу! Уж я ему вдалбливал, вдалбливал, язык аж отнялся, а толку чуть. Так что другого у меня выхода не было, как к вам идти.

— Что ж она ему такое говорила?

— Что? Вот слушайте. Во-первых, что денег у нее, мол, много, а счастья от них нет. Чувствуете? Потом, что по ночам вроде ареста боится. Это два. Третье, что своими руками кое-кого убила бы. И даже сказала ему, кого: Марию какую-то — раз, «толстого борова» — два. Видите, что делается?

— М-да, интересно, — задумчиво сказал Сергей. — Но как же это Клим-то, а?

— Любовь, — мрачно ответил Сенька. — Все от нее, паразитки! Хорошего человека вон до чего довела!

— Да, любовь, — согласился Сергей. — Это, брат, штука не простая. А вещи ты мне, Сенька, рассказал важные. Значит, у этой Голубковой тоже темные деньги водятся? Между прочим, письмо ваше до сих пор у меня в сейфе лежит.

— Во, во! Значит, увязываете? — оживился Сенька. — Деньги вроде бы с неба не падают. Мне лично такое счастье не выпадало и Климу, к примеру, тоже. Откуда же они берутся: что у Перепелкина, что у этой? Ясности тут не вижу. А я, знаете, этого не люблю.

— Я тоже, — кивнул головой Сергей и энергично добавил: — Вот что, Сенька. Кажется мне, что небольшой промах мы с вашим письмом допустили. Его уже давно следовало бы переправить в другой адрес. — И он указал на потолок. — Ну, ничего. Зато теперь мы еще добавим к нему твой рассказик. Будет, Сенька, ясность, будет! Спасибо, друг!

— Не стоит благодарности, — пожал плечами Сенька. — Дело такое — общее, словом.

Пройдя на обратном пути по знакомому уже коридору, Сенька вышел на лестничную площадку и задумчиво посмотрел наверх. Потом он остановил одного из сотрудников.

— Скажите, у вас там, на пятом этаже, что помещается?

— А тебе это зачем? — улыбнулся тот.

— Да так, для пополнения образования! — весело ответил Сенька.

— Ну, это полезно. Там УБХСС. Понял?

— Ага! — Сенька кивнул головой и тут же снова спросил: — А как его, между прочим, полностью расшифровать?

— А так: Управление по борьбе с хищениями социалистической собственности.

— Ого! Вот это, кажись, в самую точку! — обрадованно воскликнул Сенька и устремился вниз по лестнице.

А Сергей еще долго сидел за столом, куря одну сигарету за другой.

Дело Климашина после ареста его убийц не только не закончилось, но продолжало стремительно разрастаться. И, кроме направления на Доброхотова, сейчас явственно проступило вдруг новое, не менее важное и, кажется, еще более запутанное. Но идти по нему, по этому новому направлению, должны уже другие люди, с другим опытом и другими методами борьбы.

 

ГЛАВА 7

НА ПОДСТУПАХ К «ЧЕРНОЙ МОЛИ»

 

У комиссара Силантьева обсуждался ход расследования убийства Климашина.

— Убийцы-то найдены, — как всегда, напористо произнес Силантьев, вертя в руке пустую трубку: курить ему было запрещено. — Но разве можно считать дело раскрытым? Нельзя. Верно я говорю, Иван Васильевич? — обернулся он к Зотову.

Тот молча кивнул головой.

— Вот. А почему? — продолжал Силантьев. — По крайней мере, по трем причинам. Первая — не установлен и не арестован Доброхотов. Очень опасный человек, главный подстрекатель в этом деле.

— А может, и не главный, — заметил Зотов.

— Согласен. Это нам пока не известно. Второе — так и не установлен мотив убийства. Все версии как будто отпали: грабеж, ссора, месть и другие. И третье… — Силантьев прищурился и посмотрел на Коршунова и Гаранина. — Скажите на милость, куда девались меха со склада на сорок тысяч рублей, недостача которых обнаружена при последней ревизии? Куда они девались, я спрашиваю?

Сергей и Костя переглянулись.

— Горюнов показывает совершенно точно, — сердито отчеканил Силантьев, зажав в кулаке трубку, — ни он, ни Спирин эти меха не брали. То, что их украл Климашин, тоже отпадает. Куда же они девались? Кто их взял?

Он обвел взглядом присутствовавших.

— Два преступления. Одновременно, — сказал Зотов. — Убийство — раз. Кража мехов со склада — два. И тут вопрос: случайно они совпали или нет? Уж больно удобно спихнуть эту кражу на Климашина.

— Раскрыть кражу — всплывет и мотив убийства, — оживился Сергей. — Главное, раскрыть кражу.

— Только не шарахайтесь теперь в другую сторону, — хмуро предупредил Силантьев. — Именно потому, что это связано одно с другим, ключом ко всему может оказаться этот самый Доброхотов. Ясно? Танцевать будем опять от фабрики. Мы там еще далеко не во всем разобрались.

— А те материалы направим Басову? — спросил Костя.

— Обязательно. И сегодня же, — распорядился Силантьев, передавая Сергею папку. — Думаю, вместе с его людьми придется работать.

Выходя от Силантьева, Костя Гаранин сказал Сергею:

— Народ там деловой. Хватка у них — дай боже! А работа, конечно, почище: без пыли, и здоровью не вредит. — Он скупо усмехнулся и потер грудь.

— Что, «Пестрых» вспомнил? — улыбнулся Сергей. — Того бандита, Ложкина? Здорово он тебя ножом саданул!

— А, чего там? — махнул рукой Костя.

Придя к себе, Сергей позвонил начальнику УБХСС комиссару Басову, и тот попросил его немедленно зайти. Сергей отправился на пятый этаж.

Басов оказался среднего роста, коренастым человеком с открытым, суровым лицом, курчавые волосы были зачесаны назад, в крепких зубах зажата тонкая изогнутая трубочка с сигаретой. Басов окинул Сергея внимательным взглядом и улыбнулся.

— Ага, так вы и есть Коршунов? Муровский меховщик? Сейчас я вас со своим меховщиком познакомлю.

Он снял трубку одного из телефонов и набрал короткий номер.

— Ярцев? Зайдите ко мне.

Через минуту в кабинет вошел худощавый темноволосый молодой человек в хорошо сшитом черном костюме и светлом галстуке. «В театр он, что ли, собрался?» — подумал Сергей.

— Заходи, Геннадий Сергеевич, — сказал Басов. — Прошу любить и жаловать. Капитан Коршунов из МУРа… Капитан Ярцев. Так сказать, коллеги по меховым делам.

Сергей и Ярцев молча пожали друг другу руки.

— А теперь, Коршунов, поведайте нам свои секреты. Что у вас там есть по меховой фабрике?

Сергей принялся рассказывать.

— Ага, Плышевский, — удовлетворенно сказал Ярцев. — И Перепелкин. Любопытное письмо.

— А из рассказа этой Голубковой, — добавил Басов, — всплывает очень трогательная парочка: некая «Мария» с неким «толстым боровом». На, держи! — Он передал Ярцеву принесенные Сергеем бумаги.

— Значит, будем работать в контакте? — спросил Сергей.

— Непременно, — кивнул Басов и указал своей трубочкой на Ярцева. — Вот с ним. Надо вам сказать, что у нас уже есть кое-какие сигналы по этой фабрике. Но разворачивать дело нам потруднее, чем МУРу. Да, да, не улыбайтесь! Ведь вы идете всегда от происшествия. Так? Скажем, труп — значит, убийство, сомнений нет. Или там грабеж, кража, — преступление налицо, есть пострадавшие, остается найти преступников.

— Не так-то просто… — многозначительно вставил Сергей.

— Конечно, — сейчас же согласился Басов. — Обидеть вас не хочу. Но нам прежде, чем искать преступников, надо еще доказать — понимаете? — доказать, что совершается преступление. А у нас это очень непростое дело. Спросите, почему? А потому, что в таких случаях на поверхности всегда тишь, да гладь, да божья благодать. План выполняется, люди работают, как обычно, документы вроде тоже в порядке — не придерешься. А за всем этим кучка людей, петляя, фальшивя, изворачиваясь, творит грязные дела, преступления. И люди эти, как правило, опытные, их голыми руками не возьмешь. Вот какое наше дело.

Басов говорил увлеченно, почти весело, словно радуясь особой сложности своей работы, и чувствовалось, что он знает, любит ее и гордится ею.

— И ведь опасность этих людишек в чем? — продолжал он, вставляя новую сигарету в свою трубочку. — Не только в огромном ущербе, который они наносят нашему государству. И не только в сознательном ухудшении качества продукции, отчего все мы тоже страдаем. Опасность еще и в том, что эти подпольные дельцы отравляют воздух вокруг себя, разлагают неустойчивых людей, особенно из молодежи, развращают их легкими деньгами, толкают на преступления, калечат им жизнь. Вот, к примеру, эта самая Голубкова, о которой вы сейчас рассказывали. Ведь уже горючими слезами девчонка плачет. А ей, может, еще и в тюрьме сидеть, — неожиданно жестко закончил Басов. — Так ведь, Ярцев, а?

— Разобраться надо, — сдержанно ответил Ярцев.

— Да, уж придется, — подтвердил Басов. — И вообще она тут пешка. Кроме того, совесть, совесть еще осталась, вот что важно! А нам надо добраться до тяжелых фигур, до короля, если уж с шахматами сравнивать. А там совести не ищи.

— В шахматы, значит, играете? — улыбнулся Сергей.

— А как же?! Для нас эта игра вдвойне полезна: комбинировать учит. — Басов усмехнулся и деловито закончил: — Значит, решаем так. Вы идете на Доброхотова и работаете по этой краже на складе. А мы пойдем на Плышевского и компанию. Чует моя душа, он там кое-чем заворачивает.

— Вместе с «Марией» и «толстым боровом» — добавил Ярцев. — А их еще устанавливать надо, кто такие.

— А ты как думал? — строго спросил Басов. — На блюдечке нам с тобой никто ничего не принесет. Надо — значит, установим! Теперь главное — контакт с МУРом. Запиши-ка его телефон. — И он кивнул на Сергея.

Геннадий Ярцев хорошо помнил тот день, когда он впервые перешагнул порог Управления по борьбе с хищениями социалистической собственности. Это было пять лет назад. Он пришел по путевке Московского комитета комсомола в числе тридцати других комсомольцев-активистов и, надо честно сказать, не испытывал при этом особого энтузиазма, нет, скорее досаду.

В самом деле, если уж идти работать в милицию, то, конечно, в уголовный розыск. Об этой работе он слышал и читал — дело увлекательное: тут схватки, перестрелки, погони, тут имеешь дело с опасными людьми, врагами без всякой маскировки, отчаянными и решительными, готовыми на все…

А его, Геннадия, послали в УБХСС. Он толком даже не знал, что означает это тяжелое, невпроворот слово. Правда, инструктор МК в двух словах объяснил суть новой работы. Но это нисколько не подняло настроения: эко дело — хватать за руку скользких хозяйственников или торговых работников, втихомолку творящих свои грязные делишки!

Особенно разозлило Геннадия, что вызванный вместе с ним Слава Оболенский после беседы с инструктором удовлетворенно сказал:

— Ну и слава богу! Работа, кажись, нормальная. А я, братцы, боялся, что в МУР пошлют. Оттуда уж целым не выйдешь, будь спокоен. И с утра до вечера по городу мотайся, как бобик. А тут все-таки что-то умственное.

Между прочим, Славка уже через несколько месяцев был отставлен от этой «умственной» работы. Сам он говорил коротко:

— Нервов моих не хватает.

К тому времени Геннадий мог по достоинству оценить эти слова: новая работа требовала действительно много нервов.

Прежде чем арестовать группу расхитителей, приходилось долго, тщательно, кропотливо готовить дело: собирать улики, документируя при этом каждый свой шаг, прослеживать весь путь краденых товаров, разветвленную, хитро законспирированную паутину преступных связей, выяснять метод хищений, каналы сбыта и, наконец, улучить самый выгодный момент для «реализации дела», то есть ареста всей преступной группы.

Здесь, в УБХСС, пожалуй, еще больше, чем в МУРе, следовало учитывать один непреложный закон: преступники живут и действуют не в безвоздушном пространстве, за ними всегда, вольно или невольно, следят десятки, даже сотни честных глаз.

Оперативный работник должен уметь опереться на помощь всех этих честных, но в то же время очень разных людей, должен уметь связать воедино их наблюдения, еще больше мобилизовать их бдительность и сделать их верными, активными союзниками в борьбе.

Не сразу понял все это Геннадий Ярцев и тем более не сразу научился этому искусству.

Вначале ему казалось, что он попал в какой-то неведомый мир, где все непонятно, сложно, необычно, и разобраться во всем этом могут только люди, наделенные особым зрением, чутьем и способностями.

В этом мире Геннадий столкнулся и с преступниками, с живыми преступниками, о которых раньше только слышал или читал. Они оказались внешне совсем обычными, как будто даже симпатичными людьми: часто пожилые, с благородными сединами, очень вежливые, культурные, спокойные. Правда, потом с них постепенно сползала напускная привлекательность, и под этой защитной оболочкой неизбежно начинал проступать оскал хищника, шкодливая, грязная душонка стяжателя. Порой они до конца пытались безмятежно и самоуверенно улыбаться, отказываясь давать показания, признавать самые очевидные факты; при этом они энергично и деловито жаловались во все инстанции, ссылались на прежние действительные или мнимые заслуги.

Надо было иметь очень крепкие нервы, чтобы не растеряться, не отступить в этой борьбе с хитрым, изворотливым и наглым противником. Но главное, надо было непоколебимо верить в справедливость и необходимость такой борьбы.

Все это и многое другое открылось Геннадию Ярцеву, как только он окунулся в сложный, полный тревоги и напряжения мир своей новой работы. И в первый момент он, честно говоря, растерялся. Помогли только прирожденное упрямство, самолюбие и, главное, помощь тех людей, которые его здесь окружали.

Прежде всего таким оказался для Геннадия его начальник отделения — Анатолий Тимофеевич Зверев, худой, высокий, белокурый человек с тонким, смешно искривленным носом и большими умными серыми глазами, причем правый был всегда насмешливо прищурен. Товарищи шутили, что Зверев потому так ловко раскрывает самые хитроумные комбинации расхитителей, что нос его улавливает совершенно недоступные для других, нормальных носов запахи и обладает особым чутьем на преступление. Зверев в ответ только добродушно посмеивался, но правый глаз его при этом щурился до того лукаво, что всем невольно казалось, что и этим глазом он подмечает куда больше, чем любой другой человек. И еще Зверева отличало несокрушимое, прямо-таки сказочное хладнокровие, перед которым теряли выдержку даже самые «закаленные» и опытные преступники.

Да, у Анатолия Зверева было чему поучиться, и Геннадий жадно, упорно учился, все больше входя во вкус своей работы. С первых дней у Геннадия стала проявляться одна важная черта, которую хорошо видели Зверев, Басов и другие опытные, уже искушенные в жизни люди. Геннадий Ярцев в ходе расследования любого дела был по-особому, почти болезненно насторожен, все время опасаясь, как бы случайно не пострадал при этом хоть один невиновный человек. Поэтому не меньше сил, чем на разоблачение истинных преступников, Геннадий тратил обычно на то, чтобы уберечь честных людей от ложных, ошибочных обвинений или даже простых подозрений. И каждый раз, когда поступали сведения о подозрительной деятельности того или иного человека, Геннадий говорил самому себе: «Этого не может быть, это скорей всего ошибка. Попробуй, докажи». И он придирчиво, упорно спорил с фактами, пока они не побеждали его предвзятого мнения. И эта непрерывная внутренняя борьба с фактами, которые он сам же и собирал, в конце концов приводила к неопровержимым выводам. Их уже никогда и никто не мог оспорить, потому что ожесточеннее всех оспаривал их до этого сам Геннадий.

Однажды Басов сказал ему:

— Такой стиль в работе обычно появляется не сразу. Это, знаете, ваше счастье, что вы так быстро им овладели.

Пожалуй, только в этот момент Геннадий впервые задумался над этим своим «стилем» и попытался понять, откуда же он у него взялся.

И тут вдруг с удивительной четкостью вспомнил он город Киров, небольшой домик за изгородью из бузины, отца, работавшего в то время технологом на заводе, мать, сестер. Вспомнил он ту страшную ночь, когда был арестован отец. Геннадия исключили из комсомола «за потерю бдительности». Только спустя три года, перед самой войной, Геннадий узнал, что отца оклеветал человек, который теперь разоблачен, оклеветал подло, из мести.

— Ваше счастье, что вы так быстро им овладели, — повторил Басов.

— Это счастье дорого мне обошлось, — ответил Геннадий.

Басов не стал расспрашивать, только внимательно посмотрел на Геннадия, нахмурился и некоторое время задумчиво дымил своей изогнутой трубочкой.

В тот день, когда Геннадий получил от Коршунова дополнительные данные по меховой фабрике, он понял, что настало время для активных действий.

Вместе со Зверевым, который к этому времени был уже начальником отдела (его прежним отделением руководил теперь Геннадий), был составлен подробный план оперативных мероприятий. Басов утвердил его немедленно, внеся исправления лишь в сроки. Их он сократил до такого предела, что Геннадий и Зверев только переглянулись.

С этим планом Геннадий пришел на следующее утро к Сергею Коршунову.

— Давайте координировать, — сказал он.

Сергей с интересом прочел план.

— М-да, у вас, знаете, тоже, оказывается, работка дай боже! — с улыбкой покрутил он головой. — Что ж, теперь уговоримся о сроках и взаимной информации.

Они говорили около часу. Под конец Сергей сказал:

— Мой совет — опирайтесь там вот на кого. — Он набросал на листке несколько фамилий. — За них ручаюсь, не подведут.

— Спасибо. — Геннадий спрятал листок. — Но опираться буду не только на них.

— А на кого же еще?

— На всех, вернее, на любого, кто мне понадобится. Союзником нашим будет весь коллектив, все тысяча двести двадцать человек.

— Тысяча двести двадцать восемь, — уточнил Сергей.

— Восемь — это, допустим, преступники, — ответил Геннадий. — А то и меньше.

— Вообще-то верно, — согласился Сергей. — Что ж, желаю успеха. Вы сейчас куда?

— Собираюсь в гости.

— В гости? К кому же, если не секрет?

— К вашему приятелю Семену Долинину. Продумаем одну комбинацию.

Граверная мастерская, где работал Сенька Долинин, помещалась на шумной и просторной улице, в первом этаже маленького двухэтажного домика. За витринным стеклом видны были граверы, человек шесть, склонившиеся над своими столиками, где горкой лежали инструменты и жужжали миниатюрные станочки. Над каждым столиком даже днем горели лампы на тонких изогнутых штативах.

За оконцем в фанерной перегородке виднелась седая голова заведующего: он принимал и выдавал заказы.

Геннадий, как было условлено с Сенькой, подошел к витрине и стал разглядывать выставленные там образцы граверного искусства. Через минуту Сенька вышел из мастерской, и они двинулись в сторону соседнего сквера.

— Ну как, — спросил Геннадий, — говорил?

— Спрашиваете! Известное дело, говорил. Он его, оказывается, знает аж с тридцать второго года. Лично я успел в том году только родиться.

— Как же он к нему относится?

— Тоже выяснил. Уважительно относится и всей его брехне верит. И про главного конструктора и про премии…

— Так. Теперь самое главное. Как думаешь, можно ему доверять или нет? Не побежит рассказывать?

Сенька строго посмотрел на Геннадия.

— Это наш-то Михаил Маркович побежит? Да вы что?! Он, конечно, немного такой, знаете, не от мира сего. Но это же честный человек! Он, между прочим, первый образец ордена Ленина гравировал. Представляете? И вообще, я за него ручаюсь, — важно закончил Сенька.

— Понятно. Твоя рекомендация, конечно, много значит, — улыбнулся Геннадий и задумчиво спросил: — Вы на обед когда закрываетесь?

Сенька взглянул на часы.

— Через двадцать минут.

Геннадий зашел в мастерскую ровно через двадцать минут. Из окошечка в перегородке высунулась седая голова Михаила Марковича. Близоруко щурясь, он сказал:

— Извините, пожалуйста, но у нас начинается обед. Очень прошу зайти через час.

— Мне надо поговорить с вами, Михаил Маркович, — понижая голос, сказал Геннадий, — и без свидетелей.

Он протянул свое удостоверение.

Михаил Маркович растерянно заморгал, потом нащупал в кармане старенького пиджака очки и, не надевая, приложил их к глазам.

— Ради бога, чем могу быть вам полезен? — прошептал он.

— Я вас провожу домой и по дороге все объясню.

— Понимаю. Очень хорошо вас понимаю, — закивал головой старик.

Они вышли на улицу. Михаил Маркович, низенький, худощавый, еле поспевал за своим спутником. Из-под старенькой шубы виднелся синий халат, седые волосы разметались по ветру. Геннадий убавил шаг и неожиданно спросил:

— А где ваша шапка, Михаил Маркович? Так можно и простудиться.

— Ах, боже мой! Моя шапка. — Старик растерянно схватился за голову. — Она, конечно, осталась в мастерской. Уверяю вас, она там! Это очень, очень неприятно! Вы знаете, что теперь скажет Соня? Это моя жена… Она, конечно, скажет: «Ну, вот…»

— Ничего, Михаил Маркович, не волнуйтесь, — с улыбкой перебил его Геннадий. — Вы с самого начала скажите, что приехали на машине. Я вас сейчас отвезу. Кстати, там и беседовать будет удобнее.

Когда они подъезжали к дому, где жил Михаил Маркович, старик взволнованно произнес:

— Это просто невероятно! Мне сейчас стыдно смотреть в глаза вам, Соне, всем. Столько лет морочить голову можно только такому старому ослу, как я. Вы, конечно, не поверите, но Соня всегда именно так мне и говорит.

— Нет худа без добра, — улыбнулся Геннадий. — Зато теперь вы можете нам очень помочь.

— О да! — с воодушевлением откликнулся Михаил Маркович. — Теперь-то я вам, конечно же, помогу!

— Вы бывали у него дома?

— Или нет! Последний раз это было месяц назад. Отвез ему одну вещицу.

— По какому адресу?

Михаил Маркович, не задумываясь, назвал адрес. Геннадий насторожился. Это был совсем не тот адрес, по которому официально проживал Плышевский.

— Вы не ошибаетесь?

— То есть как это «ошибаетесь»? Я даже знаком с его супругой.

— Супругой?

— А что? Даже такой подлец тоже может иметь супругу.

— Так, так. А кого из его последних знакомых вы знаете?

— Знакомых? Одну минуту. — Михаил Маркович задумался, потирая лоб тонкими, жилистыми пальцами. — Вот, скажем, я делал по его заказу очень теплую надпись одной гражданке ко дню рождения. Ее звали Мария Павловна. А фамилия… Как же была ее фамилия?.. Жохова… Жехова…

Геннадий заглянул в записную книжку.

— Жерехова?

— Да, да, совершенно верно! — обрадовался Михаил Маркович.

— А текст вы, наверное, уже не помните?

— Извиняюсь! — обиженно возразил старик. — Что, что, а свои надписи постоянным клиентам я помню абсолютно все. Я даже помню самую первую, которую я гравировал по просьбе этого… этого типа на золотой пластинке для сафьянового бювара: «Дорогому и верному другу Оскарчику на память о прошлом и как залог на будущее».

— Кто же это такой Оскар?

— Минуту, минуту! Ему была еще одна надпись. Когда же это, боже мой?.. Ага! Осенью сорок шестого. Надпись такая: «Другу и великому адвокату от вечно признательного». Вот так.

— Адвокату… — задумчиво произнес Геннадий. — Осенью сорок шестого… Интересно. Оказывается, даже такой осторожный человек тоже имеет свои слабости — эти надписи. Кстати, последняя, на золотом портсигаре, вы знаете, кому адресовывалась?

— Некоему Свекловишникову, «другу и сподвижнику», обратите внимание. — Михаил Маркович многозначительно поднял палец. — Ну-с, потом были надписи дочке, супруге, ее брату…

— Погодите, погодите, Михаил Маркович! Давайте по порядку. Значит, дочке. Вы ее видели?

— Нет. Она с отцом не живет.

— Да ну?

— Так он мне сказал. Хотя теперь я уже ничему не верю.

— М-да. Ну, а супруга, кто она, как ее зовут?

— Роза Кондратьевна. Очень молодая особа. Я бы сказал, недопустимо молодая, если уж на то пошло. В дочки ему годится. К тому же актриса.

— Ну, а это откуда вам стало известно?

— Как по-вашему, у меня есть глаза или нет? Афиши висят по всей квартире.

— Тогда понятно. А ее брат, кто он?

— Тоже, извините, артист. Петр Словцов. Надпись была такая: «Талантливому актеру и верному другу».

— Так, все это ясно. А скажите, Михаил Маркович, вот что. Если прикинуть в среднем за год, то на какую сумму потянут все эти подарки, как вы полагаете?

— Гм… Признаться, не задумывался. Но попробуем…

Старик откинулся на спинку сиденья и, бормоча что-то, стал загибать пальцы.

— Значит, считать все? — через минуту переспросил он. — Даже скромный серебряный портсигар соседу по дому?

— По дому? — опять насторожился Геннадий.

— А что особенного? Если есть квартира, то есть и соседи, я полагаю. Надпись такая: «Александру Яковлевичу, доброму соседу, с пожеланием здоровья и успехов». Значит, считать?

— Да, конечно.

— Очень хорошо.

Михаил Маркович принялся снова что-то бормотать себе под нос, загибая пальцы.

Неожиданно до Геннадия донеслось:

— Вадиму, это уже, слава богу, шестнадцать.

— Какому Вадиму? — спросил Геннадий.

— Вы думаете, я уж все могу знать? — не меняя позы, откликнулся Михаил Маркович. — Так нет. Этого Вадима я не знаю. А надпись, если хотите, была не совсем обычная. На костяной рукоятке охотничьего ножа: «Вадиму Д., буйной голове, с пожеланием сохранить ее на плечах». Каково? И обратите внимание, на этот раз без подписи.

Геннадий напряженно слушал, стараясь запомнить каждое слово.

Михаил Маркович кончил наконец считать и совершенно одурелым взглядом посмотрел на Геннадия.

— Нет, вы знаете, что получается? Ей-богу, Соня права, это только мне, старому дураку, не могло прийти в голову посчитать раньше! Или я окончательно спятил, или… Вот смотрите. Получается за последний год около двадцати предметов средней стоимостью в тысячу рублей каждый. Итого — двадцать тысяч. Двадцать тысяч! Как следует из ваших документов, его оклад равен тысяче шестистам рублей. Выходит, все до копейки он тратит на эти подарки. А жизнь? А туалеты? А машина? А…

Михаил Маркович даже задохнулся от нахлынувших на него мыслей.

Геннадий усмехнулся.

— На все это деньги идут, по-видимому, из других источников.

— Жулик… — багровея, выдавил из себя Михаил Маркович. — Прохвост…

— Все это предстоит еще доказать, — заметил Геннадий. — Знаете, — признался он, — я даже не ожидал получить от вас столько сведений. Большое вам спасибо!

— Оказывается, старый Лифшиц еще на что-то годен, — усмехнулся Михаил Маркович и, проведя рукой по голове, иронически добавил: — Но вместо «спасибо» поворачивайте машину и везите меня обратно в мастерскую. Обед окончен. Все было очень вкусно.

— Батюшки! — спохватился Геннадий. — Что же я наделал!

— Ничего, ничего. Как вы сказали? Нет худа без добра? Так вот, по крайней мере, Соня не видела меня без шапки. Уверяю вас, обед все равно был бы испорчен. Или я ее не знаю, по-вашему?

Первым пунктом в плане оперативных мероприятий стояло: «Выявить всех участников преступной группы». И первым в этой группе должен был значиться, по-видимому, Плышевский, хотя прямых доказательств пока не было. Правда, образ жизни главного инженера явно не соответствовал его официальной зарплате.

Выявленные уже связи Плышевского Геннадий разделил на две группы: связи по фабрике — Свекловишников, Жерехова, Перепелкин — и связи на стороне — адвокат Оскар, актриса Роза Кондратьевна, актер Словцов и некий Вадим Д.

Легче поддавались изучению связи по фабрике. К тому же они сейчас были особенно важны, ибо могли вывести на прямых соучастников Плышевского.

Это казалось тем более вероятным, что туманные слова Лидочки Голубковой о «Марии» и «толстом борове» могли относиться к Марии Жереховой, в цеху которой Лидочка работала, и к очень полному Свекловишникову.

Сейчас для Геннадия первостепенный оперативный интерес представляла Голубкова. Ее следовало допросить как можно быстрее. И тут открывалось два пути.

Можно было провести допрос так, чтобы Голубкова не поняла, что нужно от нее Ярцеву: создать у нее впечатление, что это МУР продолжает заниматься делом Климашина, запутать ее и незаметно получить интересующие УБХСС данные. Но можно было бы вести допрос и начистоту в расчете на ее полное признание.

Геннадий понимал, что выбор тут зависит и от состояния, в котором сейчас находится Голубкова, и от ее характера, от ее взглядов на жизнь, на свое прошлое, настоящее и будущее. Сведений, которые сообщил о Голубковой Сенька Долинин, было явно недостаточно. И помочь здесь мог на первых порах только один человек — Клим Привалов.

На следующий день Привалов был вызван в Управление милиции. Геннадию с первого взгляда понравился этот высокий, сдержанный парень с большими, натруженными руками.

— Не удивляйтесь, что вас на этот раз вызвали не в МУР, — сказал он, закуривая и придвигая сигареты Климу. — Нам переслали оттуда ваше письмо. Оно очень пригодилось. Дело в том, что мы уже имели ряд сигналов о неблагополучии на вашей фабрике. И, например, фамилия Плышевского нам уже была известна. Но вы же понимаете, если на фабрике действительно идут хищения, то орудовать там должна целая группа преступников. Один ничего не сделает, будь он даже главным инженером.

Клим утвердительно кивнул головой.

— Это ясно.

— Так вот, — продолжал Геннадий. — Нам очень важно выявить всех участников преступления, если оно совершается. Конечно, всех — крупных и мелких. А среди мелких участников есть наверняка люди случайные, неопытные, запутавшиеся, которые тем или иным путем были втянуты в преступные махинации. И когда мы заинтересовались такими именно людьми, нам понадобилась ваша помощь, Привалов. Как видите, я говорю с вами очень откровенно. Но командир «особой группы» заслуживает и особого доверия.

Клим смущенно усмехнулся.

— Положим, этого заслуживает каждый в нашей группе.

— Верно. Так вот. Речь сейчас идет об одном человеке, которого вы хорошо знаете. Это Лида Голубкова с вашей фабрики.

При этих словах Клим вздрогнул и с тревогой посмотрел на Геннадия.

— А что с ней?

— Мне кажется, что с ней плохо, Клим, — просто ответил Геннадий, — очень плохо. Вам это не кажется?

Клим ответил не сразу. Лицо его стало суровым, брови сошлись на переносице, между ними залегла глубокая складка.

— Если хотите знать, — медленно проговорил он, — то мне тоже так кажется. Не могу только понять, в чем тут дело.

— Мы разберемся в этом деле, Клим. Можешь нам это доверить, — с особой теплотой сказал Геннадий. — Мы очень осторожно разберемся. Извини меня, но я слыхал, что эта девушка тебе нравится. Верно?

— Это не меняет дела.

— Конечно, не меняет. Но…

— Я все равно скажу все, что знаю, — хмуро и решительно произнес Клим. — Так полагаю, что ей помочь надо. Не конченая она.

— Правильно. Поэтому, мне кажется, ее и должна мучить совесть.

— А думаете, не мучает? Еще как! И вообще жизнь у нее криво пошла. Уж я-то знаю.

— Вот-вот, Клим! Ты и расскажи мне о ее жизни.

Клим долго молчал, пристально глядя в одну точку на полу. Было видно, что нелегко ему приступить к такому рассказу.

Наконец он глубоко вздохнул, потом достал пачку «Прибоя» и неторопливо закурил. Руки его при этом чуть заметно дрожали.

— Ну, что ж. Валяйте, пишите.

— Да нет, я так послушаю.

— Ваше дело. Значит, про Лиду могу сказать вот что.

И опять Клим, в который уже раз за последнее время, должен был ломать себя и внутренне удивляться этому. Разве раньше он стал бы вмешиваться в чьи-то дела, рассказывать, может быть, во вред человеку, правду о нем? И не где-нибудь, а в милиции. Да ни за что! «В чужие дела не привык соваться», — ответил бы он, а про себя еще, может быть, и добавил: «Вам скажи, хлопот потом не оберешься, затаскаете». А сейчас рассказывал он эту правду — подозрительную, трудную, опасную — не о каком-то постороннем человеке, а о самом, может быть, дорогом и желанном — о Лиде. И правда эта могла принести ей большие неприятности. Но Клим был уверен, что только так можно помочь Лиде, только так можно снова вывести ее на честную дорогу.

Клим говорил отрывисто, с плохо сдерживаемой болью. Вся любовь его, все сомнения и надежды — все было в этом рассказе, все незримо стояло за скупыми фактами, которые он сообщал, хотя сам Клим и не замечал этого.

Когда он наконец кончил, Геннадий сказал:

— Да, что и говорить, досталось ей. Много вы тут проглядели, — и, помолчав, спросил: — Вот ты сказал, что задержали ее тогда в проходной. А кто именно задержал?

— Перепелкин, кто же еще!

— Ну, и нашли у нее что-нибудь?

— Не знаю. Не интересовался. Отношения у нас тогда были еще, как бы сказать, не налажены. Думать о ней, и то боялся.

Клим сконфуженно усмехнулся.

— Понятно. Значит, это было в середине ноября. Выходит, месяца два назад?

— Выходит, так.

— За два месяца многое могло случиться, — покачал головой Геннадий. — А вот, между прочим, как к ней начальник ее цеха относится, Жерехова, не знаешь?

— Сначала все придиралась, кричала. Я еще тогда к Лиде в цех заходил. Ну, а сейчас, говорят, утихла. Лида даже вроде в любимицы попала.

— В любимицы? Это интересно…

После ухода Клима Геннадий еще долго сидел за столом, куря одну сигарету за другой.

Что ж, теперь он многое знает о Голубковой. И все-таки оставалось еще что-то неясное. Геннадий все еще не мог решить, как вести разговор с этой девушкой.

Наконец он понял: надо самому увидеть эту Голубкову, и не в кабинете, а в обычной для нее обстановке: среди людей, с которыми она работает, — увидеть такой, какой она бывает каждый день, какой знают ее на фабрике.

Посещение фабрики ни у кого не могло вызвать подозрения, так как там уже побывали сотрудники милиции и приезд еще одного не должен был никого насторожить, а тем более спугнуть.

Машина Ярцева притормозила у ворот фабрики, и водитель уже собирался посигналить, когда ворота вдруг распахнулись и оттуда медленно выехала грузовая машина. К ней подбежал высокий худой парень в распахнутом пальто, длинные волосы его разметались на ветру. С игривой усмешкой он крикнул, обращаясь к сидевшей рядом с шофером немолодой широколицей женщине в надвинутой на лоб шапке из серого каракуля:

— По накладной проверять не будем, Полина Осиповна?

— Очумел? — с хрипотцой рассмеялась та и властно бросила шоферу: — Трогай!

Парень махнул им вслед рукой и тут только заметил машину Ярцева.

— Вам, товарищ, куда?

Геннадий давно уже узнал в парне Перепелкина.

— К вам. Из МУРа, — коротко ответил он, протягивая удостоверение.

— Минутку, — засуетился Перепелкин. — Только доложу начальству. Одна нога здесь, другая там. Как в кино. Значит, товарищ Ярцев, да?

— Точно.

— Айн минут.

Перепелкин исчез в воротах. Геннадий усмехнулся, потом вынул из кармана блокнот, на чистом листке записал номер грузовой машины и рядом: «Полина Осиповна». В его деле все могло пригодиться. Вскоре появился запыхавшийся Перепелкин, все так же без шапки, в расстегнутом пальто.

— Прошу, товарищ Ярцев. Тихон Семенович вас ждет, — сказал он, наклоняясь к стеклу машины и стараясь получше разглядеть Геннадия.

Со смешанным чувством настороженности и любопытства входил Геннадий в кабинет. Свекловишников грузно приподнялся в кресле. Вид у него был усталый, невыспавшийся и мрачный. Морщинистые, с нездоровым румянцем щеки отвисали, как у бульдога, под глазами — синеватые мешочки.

— Чем могу служить? — с натугой просипел он.

— Продолжаем работу, — ответил Геннадий. — Хотелось бы пройти по цехам, посмотреть на ваш народ.

— Пора уж и кончать, да нас информировать не мешало бы, — недовольным тоном заметил Свекловишииков. — А то и в главке и в других инстанциях интересуются. А мне и сказать нечего.

— Пока еще рано, Тихон Семенович.

— Рано… Слава богу, убийц задержали. Чего же еще-то?

— Этого никто вам сообщить не мог, — сухо возразил Геннадий, отметив про себя странную осведомленность директора.

— Мог или не мог, уж не знаю, а слухами, говорят, земля полнится, — раздраженно ответил Свекловишников. — Руководству фабрики могли бы доверять. Люди здесь, как-никак, не с неба упали.

«Да уж с неба такой подарочек не упадет», — враждебно подумал Геннадий.

Первое свидание со Свекловишниковым оставило у Геннадия неприятное впечатление. Но он тут же по привычке заспорил с собой: «Какие основания его подозревать? Мало ли у кого какой характер! Может, у него неприятности по работе, или с женой поссорился, или, скажем, печень болит, вот он на всех и собачится. А если бы, значит, хвостом мел, то все в порядке, хороший, мол, мужик? А надпись Плышевского? Это не улика, — сам себя оборвал Геннадий. — Ты еще и самого Плышевского ни в чем не уличил».

Геннадий направился через двор к раскройному цеху.

Громадный, залитый голубоватым неоновым светом цех алел кумачом лозунгов, на окнах стояли горшки с цветами, мерно гудел конвейер, вдоль него за своими рабочими столиками склонились девушки в черных халатах и пестрых косынках.

Геннадий остановился около двери, соображая, с чего начать. Интересовали его два человека: Голубкова и Жерехова. Посмотреть бы на них только, составить пока первое, самое беглое впечатление.

Он остановил проходившую мимо девушку:

— Где начальник цеха, не скажете?

Та с любопытством оглядела его.

— Вон туда ступайте. — Она показала рукой в глубину цеха, где виднелась отгороженная фанерной стеной небольшая комната. — В кабинет ее. — И лукаво добавила: — Как раз в самый спектакль угодите.

— Это какой же такой спектакль? — удивился Геннадий.

— Сами услышите. А пока до свиданьица! — И девушка убежала.

Геннадий подошел к невысокой, растрескавшейся двери. Она оказалась приоткрытой. В комнате у обшарпанного письменного стола Геннадий увидел полную женщину в черном халате, каштановые, с рыжими подпалинами волосы были небрежно собраны в пучок, напряженные глаза под неестественно черными бровями глубоко ввалились, на возбужденном лице проступили красные пятна. Перед ней вполоборота к двери стоял высокий плечистый старик в очках, с седым бобриком волос на голове.

Геннадий остановился около двери у доски с объявлениями и, сделав вид, что читает, прислушался.

Говорила Жерехова, вернее, не говорила, а кричала грубо, почти истери