Выбрать страницу

МИХАИЛ ПРИШВИН

ПТИЦЫ ПОД СНЕГОМ

У рябчика в снегу два спасения: пер­вое — что под снегом тепло ночевать, а второе — снег тащит с собой на землю с деревьев разные семечки на пищу рябчику. Под снегом рябчик ищет семечки, делает там ходы и окошечки вверх для воздуха. Идёшь иногда в лесу на лыжах, смотришь — пока­залась головка и спряталась: это рябчик.

Даже и не два, а три спасения рябчику под снегом: и тепло, и пища, и спрятаться можно от ястреба.

Тетерев под снегом не бегает, ему бы толь­ко спрятаться от погоды. Ходов больших под снегом, как у рябчика, у тетерева не быва­ет, но устройство квартиры тоже аккуратное: назади отхожее место, впереди дырочка над головой для воздуха.

Серая куропатка у нас не любит зарывать­ся в снегу и летает ночевать в деревню на гумна. Перебудет куропатка в деревне ночь и утром летит кормиться на то же самое место. Куропатка, по моим приметам, или дикость свою потеряла, или же от природы неумная. Ястреб замечает её перелёты, и, бывает, только она вылететь собирается, а ястреб уже дожидается на дереве.

Тетерев, я считаю, много умнее куропатки. Раз было со мной в лесу. Иду я на лыжах; день красный, хороший мороз. Открывается передо мной большая поляна, на поляне высокие берёзы, и на берёзах тетерева кор­мятся почками.

Долго я любовался, но вдруг все тетерева бросились вниз и зарылись в снегу под берё­зами. В тот же миг является ястреб, ударился на то место, где зарылись тетерева, и заходил. Ну вот прямо же над самыми тетеревами ходит, а догадаться не может копнуть ногой и схватить. Мне это было очень любопытно. Думаю: «Ежели он ходит, значит, чувствует их под собой, и ум у ястреба велик, а такого нет, чтобы догадаться и копнуть лапой на какой-нибудь вершок-два в снегу».

Ходит и ходит.

Захотелось мне помочь тетеревам и стал я подкрадываться к ястребу. Снег мягкий, лыжа не шумит; но только начал я объезжать кустами поляну, вдруг провалился в можжуху (кусты можжевельника; когда их снегом завалит, не видишь этих кустов, а снег не выдержит — и провалишься.) по самое ухо. Вылезал я из провалища, конечно, уж не без шума и думал: «Ястреб это услыхал и улетел». Выбрался и о ястребе уж и не думаю, а когда поляну объехал и выглянул из-за дерева, ястреб прямо передо мной на короткий выстрел ходит у тетере­вов над головами. Я выстрелил. Он лёг. А тетерева до того напуганы ястребом, что и выстрела не испугались. Подошёл я к ним, шарахнул лыжей, и они из-под снега один за другим как начнут, как начнут вылетать; кто никогда не видал, обомрёт.

Я много всего в лесу насмотрелся, мне всё это просто, но я всё-таки дивлюсь на ястреба: такой умнейший, а на этом месте оказался таким дураком.

Но всех дурашливей я считаю куропатку. Избаловалась она между людьми на гумнах, нет у неё, как у тетерева, чтобы, завидев ястреба, со всего маху броситься в снег.

Куропатка от ястреба только голову спрячет в снег, а хвост весь на виду.

Ястреб берёт её за хвост и тащит, как повар на сковороде.

 

ЛУГОВКА

(Рассказ старого лесника)

Летят по весне журавли. Мы плуги нала­живаем. В нашем краю старинная примета: в двенадцатый день после журавлей начина­ется пахота под яровое.

Пробежали вешние воды. Выезжаю пахать.

Наше поле лежало в виду озера. Видят меня белые чайки, слетаются. Грачи, гал­ки — все собираются на мою борозду клевать червя. Спокойно так идут за мной во всю полосу белые и чёрные птицы, только чибис один, по-нашему, деревенскому, луговка, вот вьётся надо мной, вот кричит, беспокоится. Самки у луговок очень рано садятся на яйца. «Где-нибудь у них тут гнездо», — подумал я.

  • Чьи вы, чьи вы? — кричит ибис.
  • Я-то, — отвечаю, — свойский, а ты чей? Где гулял? Что нашёл в тёплых краях?

Так я разговариваю, а лошадь вдруг поко­силась и — в сторону: плуг вышел из борозды. Поглядел я туда, куда покосилась лошадь, и вижу — сидит луговка прямо на ходу у лошади. Я тронул коня, луговка слетела, и показалось на земле пять яиц.

Вот ведь как у них: невитые гнёзда, чуть только поцарапано, и прямо на земле лежат яйца — чисто как на столе.

Жалко стало мне губить гнездо: безобид­ная птица. Поднял я плуг, обнёс и яйца не тронул.

Дома рассказываю детишкам: так и так, что пашу я, лошадь покосилась, вижу — гнездо и пять яиц.

Жена говорит:

  • Вот бы поглядеть!
  • Погоди, — отвечаю, — будем овёс сеять, и поглядишь.

Вскоре после того вышел я сеять овёс, жена боронит. Когда я дошёл до гнезда, остановился. Маню жену рукой. Она лошадь окоротила, подходит.

  • Ну вот, — говорю, — любопытная, смо­три.

Материнское сердце известное: подиви- iлась, пожалела, что яйца лежат беззащитно, и лошадь с бороной обвела.

Так посеял я овёс на этой стороне и поло­вину оставил под картошку. Пришло время сажать. Глядим мы с женой на то место, где было гнездо, — нет ничего: значит, вывела.

С нами в поле картошку садить увязался Кадошка. Вот эта собачонка бегает за кана­вой по лугу, мы не глядим на неё: жена садит, я запахиваю. Вдруг слышим — во всё горло кричат чибисы. Глянули туда, а Кадошка, баловник, гонит по лугу пятерых чибисёнков — серенькие, длинноногие и уже с хохолками, и всё как следует, только летать не могут и бегут от Кадошки на своих на двоих. Жена узнала и кричит мне:

— Да ведь это наши!

Я кричу на Кадошку; он и не слушает — гонит и гонит.

Прибегают эти чибисы к воде. Дальше бежать некуда. «Ну, — думаю, — схватит их Кадошка!»

А чибисы — по воде, и не плывут, а бегут. Вот диво-то! Чик-чик-чик ножками — и на той стороне.

То ли вода ещё была холодная, то ли Кадошка ещё молод и глуп, только остано­вился он у воды и не может дальше.

Пока он думал, мы с женой подоспели и отозвали Кадошку.

 

ВАЛЬДШНЕП

Весна движется, но медленно. В озерке, ещё не совсем растаявшем, лягушки высунулись и урчат. Орех цветёт, но ещё не пылят жёлтой пыльцой его серёжки. Птичка на лету зацепит веточку, и не полетит от веточки жёлтый дымок.

Исчезают последние клочки снега в лесу. Листва из-под снега выходит плотно слежа­лая, серая.

Неподалёку от себя я разглядел птицу тако­го же цвета, как эта прошлогодняя листва, с большими чёрными выразительными глазами и носом длинным, не менее половины карандаша.

Мы сидели неподвижно; когда вальдшнеп уверился, что мы неживые, он встал на ноги, взмахнул своим карандашом и ударил им в горячую прелую листву.

Невозможно было увидеть, что он там достал себе из-под листвы, но только мы заметили, что от этого удара в землю сквозь листву у него на носу остался один круглый осиновый листик.

Потом прибавился ещё и ещё. Тогда мы спугнули его; он полетел вдоль опушки, совсем близко от нас, и мы успели сосчи­тать: на клювике у него было надето семь старых осиновых листиков.

 

ТРЯСОГУЗКА

Каждый день мы ждали любимую нашу вестницу весны — трясогузку, и вот наконец и она прилетела и села на дуб и долго сидела, и я понял, что это наша трясогузка, что тут она где-нибудь и жить будет. Я теперь легко узнаю, наша это птичка, будет ли она тут с нами вблизи где-нибудь жить всё лето или полетит дальше, а тут села она лишь отдо­хнуть. Вот скворец наш, когда прилетел, то нырнул прямо в своё дупло и запел; трясо­гузка же наша с прилёту прибежала к нам под машину.

Молодая наша собачка Сват стала при­лаживаться, как бы её обмануть и схватить.

С передним чёрным галстучком, в светло­сером, отлично натянутом платьице, живая, насмешливая, она проходила под самым носом Свата, делая вид, что вовсе не заме­чает его. Вот он бросается на изящную птич­ку со всей своей собачьей страстью, но она отлично знает собачью породу и приготов­лена к нападению. Она отлетает всего на несколько шагов.

Тогда он, вцеливаясь в неё, опять замира­ет. А трясогузка глядит прямо на него, рас­качивается на своих тоненьких пружинистых ножках и только что не смеётся вслух, только что не выговаривает:

«Да ты мне, милый, не сват, не брат».

И наступает иногда на Свата прямо рысцой.

Спокойная пожилая Лада, неподвижная, замирала, как на стойке, и наблюдала игру; она не делала ни малейшей попытки вмеши­ваться. Игра продолжалась и час и больше. Лада следила спокойно, как и мы, за про­тивниками. Когда птичка начинала наступать, Лада переводила свой зоркий глаз на Свата, стараясь понять, поймает он или же птичка опять покажет ему свой длинный хвост.

Ещё забавнее было глядеть на птичку эту, всегда весёлую, всегда дельную, когда снег с песчаного яра над рекой стал сползать. Трясогузка зачем-то бегала по песку возле самой воды. Пробежит и напишет на песке строчку своими тонкими лапками. Бежит назад, а строчка, глядишь, уже под водой. Тогда пишется новая строчка, и так поч­ти непрерывно весь день: вода прибывает и хоронит написанное. Трудно узнать, каких жучков-паучков вылавливала наша трясогузка.

Когда вода стала убывать, песчаный берег снова открылся, на нём была целая рукопись, написанная лапкой трясогузки, но строчки были разной ширины, и вот почему: вода прибывала медленно — и строчки были чаще; вода быстрей — и строчки шире.

Так по этой записи трясогузкиной лапки на мокром песке крутого берега можно было понять, была ли это весна дружная или дви­жение воды ослаблялось морозами.

Очень мне хотелось снять аппаратом птичку-писателя за её работой, но не уда­лось. Неустанно она работает и в то же вре­мя наблюдает меня скрытым глазом. Увидит — и пересаживается подальше без всякого перерыва в работе. Не удавалось мне снять её и в сухих дровах, сложенных на берегу, где она хотела устроить себе гнездышко. Вот однажды, когда мы за ней охотились безу­спешно с фотоаппаратом, пришёл один ста­ричок, засмеялся, глядя на нас, и говорит:

  • Эх вы, мальчики, птичку не понимаете!

И велел нам скрыться, присесть за нашим

штабелем дров. Не прошло десяти секунд, как любопытная трясогузка прибежала узнать, куда мы делись. Она сидела сверху над нами в двух шагах и трясла своим хвостиком в величайшем изумлении.

  • Любопытная она, — сказал старичок, и в этом была вся разгадка.

Мы проделали то же самое несколько раз, приладились, спугнули, привели, навели аппа-

рат на одну веточку, выступающую из полен­ницы, и не ошиблись: птичка проскакала вдоль всей поленницы и села как раз на эту веточку, а мы её сняли.

 

ЛЕСНОЙ ДОКТОР

Мы бродили весной в лесу и наблюдали жизнь дупляных птиц: дятлов, сов. Вдруг в той стороне, где у нас раньше было наме­чено интересное дерево, мы услышали звук пилы. То была, как нам говорили, заготов­ка дров из сухостойного леса для стеклян­ного завода. Мы побоялись за наше дере­во, поспешили на звук пилы, но было уже поздно: наша осина лежала, и вокруг её пня было множество пустых еловых шишек. Это всё дятел отшелушил за долгую зиму, соби­рал, носил на эту осинку, закладывал между двумя суками своей мастерской и дробил. Около пня, на срезанной нашей осине, два паренька отдыхали. Эти два паренька только и занимались тем, что пилили лес.

— Эх вы, проказники! — сказали мы и указали им на срезанную осину. — Вам веле­но резать сухостойные деревья, а вы что сделали?

  • Дятел дырки наделал, — ответили ребя­та. — Мы поглядели и, конечно, спилили. Всё равно пропадёт.

Стали все вместе осматривать дерево. Оно было совсем свежее, и только на небольшом пространстве, не более метра в длину, вну­три ствола прошёл червяк. Дятел, очевидно, выслушал осину, как доктор: выстукал её своим клювом, понял пустоту, оставляемую червём, и приступил к операции извлечения червя. И второй раз, и третий, и четвёртый... Не толстый ствол осины походил на свирель с клапанами. Семь дырок сделал «хирург» и только на восьмой захватил червяка, выта­щил и спас осину.

Мы вырезали этот кусок, как замечатель­ный экспонат для музея.

  • Видите, — сказали мы ребятам, — дятел — это лесной доктор, он спас осину, и она бы жила и жила, а вы её срезали.

Пареньки подивились.

 

ГОСТИ

Сегодня с утра стали собираться к нам гости. Первая прибежала трясогузка, про­сто так, чтобы только на  нас посмотреть.

       Прилетел к нам в гости журавль и сел на той стороне речки, в жёлтом болоте, среди кочек, и           стал там разгуливать.

Ещё скопа прилетела, рыбный хищник, нос крючком, глаза зоркие, светло-жёлтые, высма­тривала себе добычу сверху, останавлива­лась в воздухе для этого и пряла крыльями. Коршун с круглой выемкой на хвосте приле­тел и парил высоко.

Прилетел болотный лунь, большой люби­тель птичьих яиц. Тогда все трясогузки пом­чались за ним, как комары. К трясогузкам вскоре присоединились вороны и множество птиц, стерегущих свои гнёзда, где выводились птенцы. У громадного хищника был жалкий вид: этакая махина — и улепётывает от пти­чек во все лопатки.

Неустанно куковала в бору кукушка.

Цапля взмахнула из сухих, старых трост­ников.

Болотная овсянка пикала и раскачивалась на одной тоненькой тростинке.

Землеройка пискнула в старой листве.

И когда стало ещё теплее, то листья черё­мухи, как птички с зелёными крылышками, тоже, как гости, прилетели и сели на голые веточки.

Ранняя ива распушилась, и к ней прилетела пчела, и шмель загудел, и первая бабочка сложила крылышки.

Гусь запускал свою длинную шею в заводь, доставал себе воду клювом, поплёскивал водой на себя, почёсывал что-то под каждым пером, шевелил подвижным, как на пружине, хвостом. А когда всё вымыл, всё вычистил, то поднял вверх к солнцу высоко свой сере­бряный, мокро сверкающий клюв и загоготал.

Гадюка просыхала на камне, свернувшись в колечко.

Лисица лохматая озабоченно мелькнула в тростниках.

И когда мы сняли палатку, в которой у нас была кухня, то на место палатки прилетели овсянки и стали что-то клевать. И это были сегодня наши последние гости.

 

ОКОЛО ГНЕЗДА

Сарыч, когда низко летит над лесом, никог­да в это время почему-то не свистит, как обычно, а кряхтит. Этот звук у него, навер­но, связан с кормлением детей, это он при­ближается к своему гнезду.

Почти каждая птица, появляясь с червем в носу, несмотря на это, пищит. Сегодня я наблюдал, как гаечка, не выпуская червяка, присела на сучок отдохнуть и почесала в одно мгновение о сучок попеременно обе щёки.

Рябчики выпорхнули и расселись по ёлкам и берёзкам, маленькие, с воробья, а уже отлично лётные и сторожкие, совсем как большие. Мать близко сидит на берёзе, очень сдержанно и глухо даёт им знать о себе, и когда издаёт звук, хвостик у неё покачивается.

 

ХЛОПУНКИ

Растут, растут зелёные дудочки; идут, идут с болот сюда тяжёлые кряквы, переваливаясь, а за ними, посвистывая, — чёрные утята с жёлтыми лапками между кочками за маткой, как между горами.

Мы плывём на лодке по озеру в тростни­ки проверить, много ли будет в этом году уток и как они, молодые, растут: какие они теперь — летают, или пока ещё только ныряют, или удирают бегом по воде, хло­пая короткими крыльями. Эти хлопунки — очень занятная публика. Направо от нас, в тростниках, зелёная стена и налево зелёная, мы же едем по свободной от водяных рас­тений узкой полосе. Впереди нас на воду из тростников выплывают два самых маленьких чирёнка-свистунка в чёрном пуху и, завидев нас, начинают во всю мочь удирать. Но, силь­но упираясь в дно веслом, мы дали нашей лодке очень быстрый ход и стали их насти­гать. Я уже протянул было руку, чтобы схва­тить одного, но вдруг оба чирёнка скрылись под водой. Мы долго ждали, пока они выныр­нут, как вдруг заметили их в тростниках. Они затаились там, высунув носики между трост­никами. Мать их — чирок-свистунок — всё время летала вокруг нас и очень тихо, вроде как бывает, когда утка, решаясь спуститься на воду, в самый последний момент перед соприкосновением с водой как бы стоит в воздухе на лапках.

После этого случая с маленькими чирята­ми впереди, на ближайшем плёсе, показался кряковый утёнок, совсем большой, почти с матку. Мы были уверены, что такой боль­шой может отлично летать, стукнули веслом, чтобы он полетел. Но, верно, он ещё летать не пробовал и пустился от нас хлопунком. Мы тоже пустились за ним и стали быстро настигать. Его положение было много хуже, чем тех маленьких, потому что место было тут до того мелкое, что нырнуть ему неку­да. Несколько раз в последнем отчаянии он  пробовал клюнуть носом воду, но там ему показывалась земля, и он только время терял. В одну из таких попыток наша лодочка порав­нялась с ним, я протянул руку...

В эту минуту последней опасности утё­нок собрался с силами и вдруг полетел. Но это был его первый полёт, он ещё не умел управлять. Он летел совершенно так же, как мы, научившись садиться на велосипед, пускаем его движением ног, а рулём повер­нуть ещё боимся, и потому первая поездка бывает всё прямо, прямо, пока не наткнёмся на что-нибудь, — и бух набок. Так и утё­нок летел всё прямо, а впереди него сте­на тростников. Он не умел ещё взмыть над тростниками, зацепился лапками и чебурах­нулся вниз.

Точно так было со мной, когда я прыгал, прыгал на велосипед, падал, падал и вдруг сел и с большой быстротой помчался прямо на корову...

 

ТЕРЕНТИЙ

Многие думают, что до крайности трудно вырастить у себя тетерева. Раньше у меня тоже ничего не выходило, и пойманные тетеревята хирели. Но теперь я научился и вырас­тить у себя тетерева считаю для себя делом не очень трудным.

Сильно росистым июльским утром я пускаю собаку на то место, где водятся тетереви­ные выводки. Мокрый от росы тетеревёнок боится взлететь и бежит в траве, а собака за ним потихоньку идёт. Так мы доходим до кочки. Тетеревёнок спрячется за кочку, собака станет в упор. Раздвинешь осторожно траву, заметишь пёрышки... Цап! — и в шляпу. У меня таковская шляпа.

В деревне пойманному лесному гражда­нину прежде всего надо найти подходящую квартиру. Ныне живущий у меня Терентий, о котором я рассказываю, вырос в подполье у милой хозяюшки нашей, Домны Ивановны. Самое главное, я считаю, на первых порах — надо бояться застудить тетеревёнка: они в это время очень зябкие и квёлые. Корм начинают есть без всяких хлопот, только надо, конеч­но, знать, что дать. Если совсем маленьким взять, то надо кормить муравьиными личин­ками. Но я таких маленьких тетеревят не брал — незачем это: с собакой я всегда могу поймать в росу и хорошо летающего, окреп­шего тетеревёнка. В неволе он очень скоро привыкает к голосу. Бывало, кричишь ему: 

— Терентий, Терентий! Терёха, Терёха!..
 

Он и бежит. Голову вытянет и ждёт. Червячка ему — он и глотнёт, другого, третьего... Чем надо кормить, знаешь по времени: я прино­шу с охоты тетерева и смотрю, что у него в зобу. Бывают ягоды можжевельника, брусника, черника, клюква. Зимой к корму, запасённому летом — клюква, брусника, — прибавляешь немного овса, потом больше, больше и так приучишь к этому обыкновенному корму, и тетерев живёт без всяких хлопот.

Потешно было с нынешним моим Терентием, когда я поймал его и принёс к Домне Ивановне. Мы на летнее житьё издав­на ездим к этой Домне Ивановне, и я так приучил её к своему охотничьему языку, к охотничьим своим птицам, что, бывало, когда соседский петух станет забивать её петуха, она бросается на вражеского петуха с пру­том и ругает его:

  • У, бекас длинноносый, страшный!

Пойманного Терентия эта Домна Ивановна

устроила в подполье, и в первый день он там всё молчал. Рано утром на следующий день, когда только что стало светать, слышно мне было наверху, как он там, в подполье, забегал и стал по-своему свистать:

  • Фиу, фиу!

Или по-нашему:

  • Где ты, мама?

Сильней и сильней свистит:

  • Фиу, фиу! (Да где же ты, наконец?)

Слышу, Домна Ивановна из кухни — как

мать отвечает сквозь сон человеческим детям:

  • Милый ты мой...

И так пошло у них. Тетеревёнок внизу:

  • Фиу! (Где ты, мама?)

Домна Ивановна сверху сквозь сон:

  • Милый ты мой...

Потоп, видимо, тетеревёнок нашёл нашу ягоду и замолчал. А я отлично умею по-тетеревиному. Я просвистел:

  • Фиу, фиу! (Где ты, мама?)

И Домна Ивановна сейчас же ответила:

  • Милый ты мой...

Осенью этого Терентия, в полном чёрном пере, с хвостовыми косицами лирой и крас­ненькими бровями, я перевёз к себе в город, пустил на чердак и всю зиму кормил овсом. Весной у меня на чердаке начался настоя­щий тетеревиный ток, и это так непривыч­но, так невероятно — в городе токующий тетерев, — что мой сосед, слесарь Павел Иванович, долго верить не хотел и думал, что это я сам, охотник, потешаю себя и бор­мочу по-тетеревиному.

Однажды я зазвал к себе его, велел снять сапоги. На цыпочках, босые, поднялись мы совершенно бесшумно на чердак.

  • Смотрите, Павел Иванович! — про­шептал я.

И позволил ему из-за своей спины посмо­треть. Сам, конечно, пригнулся. Терентий, хорошо освещённый из слухового окна, ходил по чердаку кругом; на пригнутой к полу его голове горели брови ярко-красным цветком, хвост раскинулся лирой, и по-своему он пел. Эту песню свою он взял у весенней воды, ког­да она, переливаясь, журчит в камешках, — так хорошо! Время от времени, однако, эта прекрасная, но однообразная песня ему как бы прискучивала. Он останавливался, высоко поднимал вверх свой пурпуровый цветок на голове — прислушивался, воображая врага, и с особенным, лесным звуком «фу-фы» под­прыгивал вверх, как бы поражая невидимого противника.

Слесарь Павел Иванович не мог долго ото­рваться от этого дивного зрелища, и когда наконец я напомнил ему о работе, мы спу­стились, и на прощанье он мне сказал:

  • Спасибо, спасибо, Михаил Михайлович, очень пришёлся мне по сердцу ваш Терентий.
  •  
  • ГАЕЧКИ

    Мне попала соринка в глаз. Пока я её вынимал, в другой глаз ещё попала соринка.

    Тогда я заметил, что ветер несёт на меня опилки и они тут же ложатся дорожкой в направлении ветра. Значит, в той стороне, откуда был ветер, кто-то работал над сухим деревом.

    Я пошёл на ветер по этой белой дорожке опилок и скоро увидел, что это две самые маленькие синицы, гайки — сизые, с чёрными полосками на белых пухленьких щёчках, — работали носами по сухому дереву и добыва­ли себе насекомых в сухой гнилой древесине. Работа шла так бойко, что птички на моих глазах всё глубже и глубже уходили в дере­во. Я терпеливо смотрел на них в бинокль, пока наконец от одной гаечки на виду остался лишь хвостик. Тогда я тихонечко зашёл с дру­гой стороны, подкрался и то место, где торчит хвостик, покрыл ладонью. Птичка в дупле не сделала ни одного движения и сразу как буд­то умерла. Я принял ладонь, потрогал паль­цем хвостик — лежит, не шевелится; погладил пальцем вдоль спинки — лежит, как убитая.

    А другая гаечка сидела на ветке в двух-трёх шагах и попискивала. Можно было догадаться, что она убеждала подругу лежать как можно смирнее. «Ты, — говорила она, — лежи и молчи, а я буду около него пищать; он погонится за мной, я полечу, и ты тогда не зевай».

    Я не стал мучить птичку, отошёл в сторо­ну и наблюдал, что будет дальше.

    Мне пришлось стоять довольно долго, пото­му что свободная гайка видела меня и пред­упреждала пленную:

    • Лучше полежи немного, а то он тут, недалеко, стоит и смотрит...

    Так я очень долго стоял, пока наконец свободная гайка не пропищала совсем осо­бенным голосом, как я догадываюсь:

    • Вылезай, ничего не поделаешь: стоит.

    Хвост исчез. Показалась головка с чёрной

    полоской на щеке. Пискнула:

    • Где же он?
    • Вон стоит, — пискнула другая. — Ви­дишь?
    • А, вижу! — пискнула пленница.

    И выпорхнула.

    Они отлетели всего несколько шагов и, наверно, успели шепнуть друг другу:

    • Давай посмотрим, может быть, он и ушёл.

    Сели на верхнюю ветку. Всмотрелись.

    •  Стоит, — сказала одна.
    •  Стоит, — сказала другая.

    И улетели.

     

    ДЕРГАЧ И ПЕРЕПЁЛКА

    В середине лета и соловей и кукушка пере­стают петь, но почему-то ещё долго, пока не скосят траву и рожь, кричат дергач и пере­пёлка. В это время, когда всё смолкает в природе от больших забот по выращиванию малышей, выйдите за город после вечерней зари, и вы непременно услышите, как дер­гач кричит, вроде как бы телушку зовёт изо всей мочи:

    • Тпрусь, тпрусь!

    И вслед за тем перепёлка очень торопли­во и заливисто, похоже на слова:

    • Вот идёт! Вот идёт!

    Раз я спросил бабушку, как это она пони­мает, почему дергач кричит «тпрусь», а пере­пёлка — «вот идёт, вот идёт». Старушка рас­сказала про это сказочку:

    • Дергач сватался весной к перепёлке и обещался её телушку привесть. Наговорил ей, как они хорошо будут жить с коровуш­кой, молочко попивать и сметанку лизать.

    Обрадовалась перепелка и согласилась радостно жить с дергачом, обласкала его, угостила всеми своими зёрнышками.

    А дергачу только этого и надо было, что­бы посмеяться над перепёлкой. Ну какая же, правда, у дергача может быть корова? Одно слово — дергач, голоногий насмешник.

    Вот, когда смеркается и перепёлке ничего не видно на лугу, дергач сядет под кустик и зовёт нарочно корову:

    • Тпрусь, тпрусь!

    А перепёлка дождалась — рада: думает, дергач и вправду корову ведёт. Хозяйственная она, перепёлка, — радость радостью, а забо­та само собой одолевает: нет у неё хлева, куда девать ей корову?

    • Тпрусь, тпрусь! — кричит дергач.

    А перепёлка беспокоится:

    — Вот идет!

    Вот ведет!

    Хлева нет!

    Негде нет!

    Так всю ночь и дразнит и беспокоит дергач перепелку, от вечерней зари до утренней…

     

    ДЯТЕЛ

    Видел дятла: короткий — хвостик ведь у него маленький, летел, насадив себе на клюв большую еловую шишку. Он сел на берёзу, где у него была мастерская по шелушению шишек. Пробежал вверх по стволу с шишкой на клюве до знакомого места. Вдруг видит, что в развилине, где у него зещемляются шишки, торчит отработанная и несброшенная шишка и новую шишку некуда девать. И — горе какое! — нечем сбросить старую: клюв-то занят.

    Тогда дятел, совсем как человек бы сде­лал, новую шишку зажал между грудью сво­ей и деревом, освободил клюв и клювом быстро выбросил старую шишку. Потом новую поместил в свою мастерскую и заработал.

    Такой он умный, всегда бодрый, оживлён­ный и деловой.

     

    ЗНАКОМЫЙ БЕКАС

    Бекас — это болотная птица, серая, вели­чиной в два воробья. Нос длинный, в пол­карандаша. Этим носом бекас в грязи доста­ёт себе червячков.

    Мясо у бекаса до того вкусное, что у охот­ников бекас — любимая птица.

    Жил у нас под городом бекас. Охотники ходили к его гнезду учить молодых собак. Почует собака бекаса далеко и вся вытянет­ся и стоит и смотрит туда, где бекас сидит. Охотник, конечно, не видит бекаса, но по собаке знает, где он. Скажет: «Вперёд» — и собака тихонечко подводит охотника к птице. Ещё скажет охотник: «Вперёд» — собака сго­нит бекаса, и охотник стреляет в летящего.

    На лету бекас виляет в разные стороны — очень трудно попасть.

    Вот ещё и потому, что трудно попасть, любят охотники бекасиную охоту.

    Нашего бекаса под городом мы все берег­ли и гнёздышко его охраняли: на его гнез­де мы учили собак. Однажды подвела меня собака к его гнезду. Бекас улетел за пищей, а в гнезде лежали яички, четыре штуки, и рядом с яичками лежал футлярчик от пенсне.

    По этому футлярчику я догадался: это, наверно, мой знакомый учил здесь собаку и тоже, как я, заглянул к бекасу в гнездо.

    Встретив его сегодня на улице, я передал ему футлярчик.

     

    ФИЛИН

    Ночью злой хищник филин охотится, днём прячется. Говорят, будто днём он плохо видит и оттого прячется. А по-моему, если бы он и хорошо видел, всё равно ему бы днём нельзя было никуда показаться — до того своими ноч­ными разбоями он нажил себе много врагов.

    Однажды я шёл опушкой леса. Моя неболь­шая охотничья собачка, породою спаниель, а по прозвищу Сват, что-то причуяла в боль­шой куче хвороста. Долго с лаем бегал он вокруг кучи, не решаясь подлезть под неё.

    — Брось! — приказал я. — Это ёж.

    Так у меня собачка приучена: скажу «ёж», и Сват бросает.

    Но в этот раз Сват не послушался и с ожесточением бросился на кучу и ухитрился подлезть под неё.

    «Наверно, ёж», — подумал я.

    И вдруг с другой стороны кучи, под кото­рую подлез Сват, из-под неё выбегает на свет филин, ушастый и огромных размеров и с огромными кошачьими глазами.

    Филин на свету — это огромное событие в птичьем мире. Бывало, в детстве приходи­лось попадать в тёмную комнату — чего-чего там не покажется в тёмных углах, и больше всего я боялся чёрта. Конечно, это глупости, и никакого чёрта нет для человека. Но у птиц, по-моему, чёрт есть — это их ночной разбойник филин. И когда филин выскочил из-под кучи, то это было для птиц всё равно, как если бы у нас на свету чёрт показался.

    Единственная ворона была, пролетала, ког­да филин, согнувшись, в ужасе перебегал из-под кучи под ближайшую ёлку. Ворона увидела разбойника, села на вершину этой ёлки и крикнула совсем особенным голосом:

    • Кра!

    До чего это удивительно у ворон! Сколько слов нужно человеку, а у них одно только «кра» — на все случаи, и в каждом случае это словечко всего только в три буквы бла­годаря разным оттенкам звука означает раз­ное. В этом случае воронье «кра» означало, как если бы мы в ужасе крикнули:

    • Чёр-р-р-р-рт!

    Страшное слово прежде всего услыхали ближайшие вороны и, услыхав, повторили, и более отдалённые, услыхав, тоже повторили, и так в один миг несметная стая, целая туча ворон с криком «Чёрт!» прилетела и облепи­ла высокую ёлку с верхнего сучка и до ниж­него. Услыхав переполох в вороньем мире, тоже со всех сторон прилетели галки чёрные с белыми глазами, сойки бурые с голубыми крыльями, ярко-жёлтые, почти золотые ивол­ги. Места всем не хватило на ёлке, много соседних деревьев покрылось птицами, и всё новые и новые прибывали: синички гаечки и московки, трясогузки, пеночки, зорянки и разные подкрапивнички.

    В это время Сват, не понимая, что филин давно уже выскочил из-под кучи и прошмыг­нул под ёлку, всё там орал и копался под кучей. Вороны и все другие птицы глядели на кучу, все они ждали Свата, чтобы он выско­чил и выгнал филина из-под ёлки.

    Но Сват всё возился, и нетерпеливые воро­ны кричали ему слово:

    • Кра!

    В этом случае это означало просто:

    • Дурак!

    И наконец, когда Сват причуял свежий след и вылетел из-под кучи и, быстро разо­бравшись в следах, направился к ёлке, все вороны в один общий голос опять крикнули по-нашему:

    • Кра!

    А по-ихнему это значило:

    • Правильно!

    И когда филин выбежал из-под ёлки и стал на крыло, опять вороны крикнули:

     

    И это теперь значило:

    • Брать!

    Все вороны поднялись с дерева, вслед за воронами все галки, сойки, иволги, дрозды, вертишейки, трясогузки, щеглы, синички, гаечки, московочки, и все эти птицы помчались тёмной тучей за филином и все орали одно только:

    • Брать, брать, брать!

    Я забыл сказать, что когда филин становился на крыло, Сват успел-таки вцепиться зубами в хвост, но филин рванулся, и Сват остался с филиновыми перьями и пухом в зубах.

    Озлобленный неудачей, он помчался полем за филином и первое время бежал, не отста­вая от птиц.

    • Правильно, правильно! — кричали ему некоторые вороны.

    И так вся туча птиц скрылась на горизонте, и Сват тоже исчез за перелеском. Чем всё кончилось, не знаю. Сват вернулся ко мне только через час с филиновым пухом во рту.

    И ничего не могу сказать, тот ли это пух у него остался, который взял он, когда филин на крыло становился, или же птицы докона­ли филина и Сват помогал им в расправе со злодеем.

    Что не видал, то не видал, а врать не хочу.

     

    ЯСТРЕБ И ЖАВОРОНОК

    Пришли к нам два огромных охотника с добрыми лицами, похожие на двух медве­дей: один побольше, другой поменьше; один повыше, другой покороче.

    • Не жалко вам охотиться? — спросила моя жена.
    • Как когда, — ответил охотник повыше.
    • Бывает, и жалко, — сказал кто потолще.
    • Бывает! — подтвердил высокий. — Бывает, даже весь сморщишься, чтобы только слёзы не закапали.

    Мы оба с женой улыбнулись, представляя себе, как сморщились от жалости эти мед­веди.

    • Расскажите, — попросила жена, — слу­чай, когда вы поморщились.
    • Расскажу, — сказал толстый медведь.
    • Ты, наверно, о жаворонке? — спросил высокий.
    • И о ястребе, — ответил толстый.
    • Хорошо, начинай, а если соврёшь, я стану тебя поправлять.
    • Нечего поправлять. Я расскажу всё по правде, как это было.

    Это было в конце лета, в начале августа. Мы подходили полем к лесу, где водятся рябчики. Впереди, в травке, показываясь на лысых местах, бежал от нас жаворонок.

    «Миша», — говорю я. Короткий показал на высокого. «Миша, — говорю я. — Ты пони­маешь, почему жаворонок столько времени бежит от нас и не улетает?» — «Понимаю, — отвечает. — Где-нибудь ястреб на него метит­ся». — «А не думаешь, что у него где-нибудь запоздалое гнёздышко и он нас отводит?» И только я это сказал, вдруг, откуда ни возь­мись, ястреб. Жаворонок вмиг стал на кры­ло, и тут бы ему и гроб, но, к счастью для него, рядом был лес, и он в лес, и ястреб за ним в лес... Но где тут ястребу вертеть­ся между тесными деревьями! Они исчезли в лесу, и мы занялись рябчиками.

    Сделали мы в лесу кружок — ни один рябчик нам не отозвался. Итак, мы пришли на то место, где вошли в лес.

    «Миша, — говорю я, — мне что-то есть захотелось, давай закусим и пойдём на другое место — в Антонову Сечу». — «Хорошо, — отвечает он. — Стели газету».

    Вынул я из сумки газету, расстелил на чистом местечке, на просеке, скатертью, нарезал хлеба, колбаски, и ещё тут было кое-что... Пока я этим занимался, Миша от нечего делать свистел в манок рябчикам.

    «Слышишь? — вдруг прошептал он. — Слышишь?»

    Я слышу так явственно — рябчик нам в лесу отзывается. Бросил я скатерть-самобранку, схватился за ружьё, жду.

    «Летит!» — шепнул Миша.

    А это бывает далеко слышно, когда ряб­чик на манок порхает с дерева на дерево, и всё ближе, ближе.

    И вдруг наш рябчик отозвался снизу.

    «Бежит», — шепнул Миша.

    Я только ружьё перевёл вниз на траву, что­бы встретить его, как вдруг он где-то пырх! Дальше, дальше — и улетел. А из травы выбегает к нам жаворонок.

    Мы оторопели, глазам не верим: как это может быть, чтобы полевая птица жаворонок стал бегать по лесу?

    «Да ведь это же наш! — сказал Миша. — Тот самый, что жался к нам в поле от ястреба».

    И только он это прошептал, вдруг вслед за жаворонком из травы, тоже пешком, выхо­дит ястреб.

    Тут сразу стало понятно: и чего рябчик испугался, и как в лес попал жаворонок.

    Мы и глазом мигнуть не успели, а не то что ружьё вскинуть и убить, — ястреб взмыл и пропал. А жаворонок тоже вмиг

    на крыло и со всего маху — бац! — к нам на газету. Сидит и головкой набочок: глянет вверх — нет ли ястреба, и сейчас же вслед за этим на другой бочок скривит голову. И глазком своим маленьким — то на меня, то на Мишу.

    Мы сидим ни живы ни мертвы: боимся шевельнуться, боимся спугнуть. И как поду­мал я тогда, что это он к нам, людям, под защиту прибежал, так чувствую, что-то кис­лое подкатывается к глазам. Ну и жалко, конечно, жалко. А вы ещё спрашиваете, не жалко ли охотиться. Конечно, жалко бывает.

    • Чем же всё кончилось! — спросили мы.
    • Ещё далеко не кончилось, — ответил охотник. — Жаворонок мало-помалу успоко­ился, перестал на небо поглядывать и уста­вился на нас обоих. И конечно, понял, что разные мы с ним и не о чем нам между собой говорить и что лучше всё-таки от нас подальше. Хвостиком по газете помахал, поклонился и побежал.

    Нет, куда тут! Этим не кончилось! Упрямые охотники эти ястреба! Мы-то о нём забыли, а он где-нибудь недалеко сидел на сухом дереве и за всем нашим делом следил. Так вот и помните, что когда видите на лесной поляне, на высоком сухостое — ястреб неподвижно часами сидит, он это не просто сидит — он ждёт.

    И вот только мы проводили жаворонка, только-только принялись за еду, вдруг опять к нам жаворонок летит и — бац! — на газе­ту. Но тут Миша успел, хватил навскидку без прицела в ястреба, и он комком полетел и стукнулся — слышно было, как стукнулся обо что-то.

    • Не жалко вам ястреба? — спросил Миша мою жену.
    • Нисколько! — ответила она. — Вы моло­дец, Михаил...
    • Иванович! — подсказал охотник. — А вы спрашиваете, жалко или не жалко охо­титься: бывает по-разному. А жаворонка мы отпустили, и он вернулся в поле. Как знать? Может быть, там ещё и семейство у него было.
    •  

    ОРЛИНОЕ ГНЕЗДО

    Однажды стадо драгоценных диких пят­нистых оленей, продвигаясь к морю, пришло на узенький мыс. Мы протянули за ними поперёк всего мыса проволочную сетку и пре­градили им путь в тайгу. У оленей для пита­ния много было и травы и кустарника, нам оставалось только охранять дорогих гостей наших от хищников — леопардов, волков и даже от орлов.

    Однажды я с высоты Туманной горы стал разглядывать скалу внизу. Я скоро заметил, что у самого моря, на высокой скале, покры­той любимой оленями травой, паслась самка оленя и возле неё в тени лежал какой-то жёлтенький кружок. Разглядывая в хороший бинокль, я скоро уверился, что кружком в тени лежал молоденький оленёнок. Вдруг там, где прибой швыряет свои белые фонтаны, стараясь как будто попасть ими в недоступные ему тёмно-зелёные сосны, под­нялся большой орёл, взвился высоко, выглядел оленёнка и бросился. Но мать услыхала шум падающей громадной птицы, быстро схватилась и встретила: она встала на задние ноги против детёныша и передними копытцами старалась попасть в орла, и он, обозлённый неожидан­ным препятствием, стал наступать, пока одно острое копытце не попало в него. Смятый орёл с трудом оправился в воздухе и поле­тел обратно в сосны, где у него было гнездо.

    Мы вскоре после этого разорили гнездо хищника, а красивые скалы назвали Орлиным гнездом.

Подписывайтесь на наши социальные сети:

Как вы оцениваете статью?

Нажмите на звездочки для оценки!

Средний балл 5 / 5. Количество голосов: 1

Пока голосов нет, станьте первым!