Выбрать страницу

МИХАИЛ ПРИШВИН

ЗВЕРЬ БУРУНДУК

Можно легко понять, для чего у пятнистого оленя на шкуре его везде рас­сыпаны частые белые пятнышки.

Раз я на Дальнем Востоке шёл очень тихо по тропе и, сам не зная того, остановился возле притаившихся оленей. Они надеялись, что я не замечу их под деревьями с широки­ми листьями, в густой траве. Но, случилось, олений клещ больно укусил маленького телён­ка; он дрогнул, трава качнулась, и я увидел его и всех. Тут-то вот я и понял, почему у оленей пятна. День был солнечный, и в лесу на траве были «зайчики» — точно такие же, как у оленей и ланей. С такими «зайчиками» легче затаиться. Но долго я не мог понять, почему у оленя назади возле хвоста боль­шой белый кружок, вроде салфетки, а если олень испугается и бросится бежать, то эта салфетка становится ещё шире, ещё много заметнее. Для чего оленю эти салфетки? Думал я об этом и вот как догадался.

Однажды мы поймали диких оленей и стали их кормить в домашнем питомнике бобами и кукурузой. Зимой, когда в тайге с таким трудом оленю достаётся корм, они ели у нас готовое и самое любимое, самое вкусное в питомнике блюдо. И они до того привыкли, что, как завидят у нас мешок с бобами, бегут к нам и толпятся возле коры- га. И так жадно суют морды и спешат, что бобы и кукуруза часто падают из корыта на землю. Голуби это уже заметили — прилетают клевать зёрна под самыми копытами оленей. Тоже прибегают собирать падающие бобы бурундуки, эти небольшие, совсем похожие на белку полосатые прехорошенькие зверьки. Трудно передать, до чего ж пугливы эти пят­нистые олени и что только может им пред­ставиться. В особенности же пуглива у нас была самка, наша красавица Хуа-лу.

Случилось раз, она ела бобы в корыте рядом с другими оленями. Бобы падали на землю, голуби и бурундуки бегали возле самых копыт оленей. Вот Хуа-лу нечаянно наступила копытцем на пушистый хвост одно­го зверька, и этот бурундук в ответ впился в ногу оленя. Хуа-лу вздрогнула, глянула вниз, и ей, наверно, бурундук представился чем-то ужасным. Как она бросится! И за ней разом все на забор, и — бух! — забор наш пова­лился. Маленький зверёк бурундук, конечно, сразу отвалился, но для испуганной Хуа-лу теперь за ней бежал, нёсся по её следам не маленький, а огромнейший зверь бурун­дук. Другие олени её понимали по-своему и вслед за ней стремительно неслись. И все бы эти олени убежали и весь наш большой труд пропал бы, но у нас была немецкая овчарка Тайга, хорошо приученная к этим оленям. Мы пустили вслед за ними Тайгу. В безумном страхе неслись олени, и, конечно, они думали, что не собака за ними бежит, а всё тот же страшный, огромный зверище бурундучище.

У многих зверей есть такая повадка, что если их гонят, то они бегут по кругу и воз­вращаются на то же самое место. Так охот­ники зайцев гоняют с собаками: заяц почти всегда прибегает на то же самое место, где лежал, и тут его встречает стрелок. И оле­ни так неслись долго по горам и долам и вернулись к тому же самому месту, где им хорошо живётся — и сытно и тепло. Так вот и вернула нам оленей отличная, умная собака Тайга. Но я чуть было и не забыл о белых салфетках, из-за чего я завёл этот рассказ. Когда Хуа-лу бросилась через упав­ший забор и от страха у ней назади белая салфетка стала много шире, много заметней, то в кустах только и видна была одна эта мелькающая белая салфетка. По этому бело­му пятну бежал за ней другой олень и сам тоже показывал следующему за ним оленю своё белое пятно. Вот тут-то я и догадался впервые, для чего служат эти белые салфет­ки пятнистым оленям. В тайге ведь не только бурундук — там и волк, и леопард, и сам тигр. Один олень заметит врага, бросится, покажет белое пятнышко и спасёт другого, а этот спасёт третьего, и все вместе приходят в безопасные места.

 

РОЖДЕНИЕ КАСТРЮЛЬКИ

Мы были в питомнике пятнистых оленей на Дальнем Востоке. Эти олени так красивы, что по-китайски называются «олень-цветок». Каждый олень имеет свою кличку. Пискунья и Манька со своими оленятами совершен­но ручные оленухи, но, конечно, из оленух всех добрее Кастрюлька. С этой Кастрюлькой может такое случиться, что придёт под окош­ко и, если вы не обращаете на неё внимания, положит голову на подоконник и будет дожи­даться ласки. Очень любит, если её почешут между ушами. Между тем она вышла не от домашних, а от диких оленей.

Кастрюлька оттого, оказывается, особенно ласковая, что взята от своей дикой матери в тайге в первый же день своего рождения. Если бы удалось поймать её только на вто­рой день, то она далеко не была бы такая добрая, или, как говорят, легкобычная. А взятый на третий день оленёнок и дальше навсегда останется буковатым.

Олени начинают телится в мае, а кончают в июне. Было это в первой половине июня. Сергей Фёдорович взял свою Тайгу, немец­кую овчарку, приученную к оленям, и отпра­вился в горы. Разглядывая в бинокль горы, долины, ручьи, он нашёл в одной долине жёлтое пятно и понял в нём оленей. После того, пользуясь ветром в ущельях, долго подкрадывался к ним, и они не учуяли и не слышали его приближения. Подкрался он к ним из-под горы совсем близко и, наблюдая в бинокль одну оленуху, заметил, что она отбилась от стада и скрылась в кустах, где бежит горный ручей. Сергей Фёдорович сделал предположение, что оленуха скоро в кустах должна растелиться.

Так оно и было. Оленуха вошла в густые дубовые заросли и родила жёлтого телёночка с белыми, отчётливыми на рыжем пятнами, совершенно похожими на пятна солнечных лучей — «зайчики». Телёнок сначала не мог подняться, и она сама легла к нему, стараясь подвинуть к его губам вымя. Тронул телёнок вымя губами, попробовал сосать. Она встала, и он стоя начал сосать, но был ещё очень слаб и опять лёг. Она опять легла к нему и опять подвинула вымя. Попив молочка, он поднялся, стал твёрдо, но тут послышался шум в кустах, и ветер донёс запах собаки. Тайга приближалась...

Мать поняла, что надо бежать, и свист­нула. Но он ещё не понимал или был слаб. Она попробовала подтолкнуть его в спину губами. Он покачнулся. Она решила обма­нуть собаку, чтобы та за ней погналась, а телёнка уложить и спрятать в траве. Так он и замер в траве, весь осыпанный и солнеч­ными и своими «зайчиками». Мать отбежа­ла в сторону, встала на камень, увидала Тайгу. Чтобы обратить на себя внимание, она громко свистнула, топнула ногой и броси­лась бежать. Не чувствуя, однако, за собой погони, она опять остановилась на высоком месте и разглядела, что Тайга и не думает за ней бежать, а всё ближе и ближе под­бирается к корню дерева, возле которого свернулся её оленёнок. Не помогли ни свист, ни топанье. Тайга всё ближе и ближе под­ходила к кусту.

Быть может, оленуха-мать пошла бы выру­чать своё дитя, но тут рядом с Тайгой пока­зался Сергей Фёдорович, и она опрометью бросилась в далёкие горы.

За Тайгой пришёл Сергей Фёдорович. И вот только что чёрненькие глазки блестят и толь­ко что тельце тёпленькое, а то бы и на руки взять, и всё равно сочтёшь за неживое: до того притворяются каменными.

Обыкновенно таких пойманных телят при­учают пить молоко коровье из бутылки: сунут в рот горлышко и булькают, а там — хочешь глотай, хочешь — нет, всё равно есть захо­чется — рано или поздно глотнёшь. Но эта оленушка, к удивлению всех, начала пить прямо из кастрюльки. Вот за это сама была названа Кастрюлькой.

Ухаживать за этим телёнком Сергей Фёдорович назначил свою дочку Люсю, и она её всё поила, поила из той самой кастрюль­ки, а потом стала давать веники из прутьев молодого кустарника. И так её выходила.

 

БАРС

В нашем питомнике пятнистых оленей на Дальнем Востоке одно время поселился барс и начал их резать. Китаец Лувен сказал:

— Олень-цветок и барс — это нельзя вместе!

И мы начали ежедневно искать встречи с барсом, чтобы застрелить его. Однажды наверху Туманной горы барс скрылся от меня под камнем. Я сделал далёкий обход по хребту, узнал замеченный камень, очень осто­рожно подкрался, но страшного барса под этим камнем уже не было.

Я обошёл ещё всё это место кругом и сел отдохнуть. На досуге стал я разгляды­вать одну запылённую плиту горного слан­ца и ясно увидел на пыли отпечаток мягкой лапы красивого зверя.

Много раз я ставил свой глаз по раз­ным направлениям, и сомнений у меня не оставалось никаких: барс проходил по этой плите. Конечно, мне хорошо было известно, что тигры и барсы ходят часто по хребтам и высматривают оттуда свою добычу. И в этом следу не было ничего особенного.

Посмотрел я на след и пошёл дальше.

Через некоторое время, поискав ещё барса, я случайно пришёл на то же самое место, опять сел возле той же самой плиты и опять стал разглядывать след. И вдруг я заметил рядом с отпечатком барсовой лапы другой, ещё более отчётливый. Мало того: на этом следу, приглядываясь против солнца, я уви­дел — торчали две иголочки, и я узнал в них шёрстки от барсовой лапы. Солнце за время моего обхода, конечно, стало немно­го под другим углом посылать свои лучи на плиту, и я мог тогда, в первый раз, легко пропустить второй след барса, но шерстинок я не мог пропустить. Значит, шерсть явилась во время моего второго обхода. Это было согласно с тем, что приходилось слышать о повадках тигра и барса; это их постоянный приём — заходить в спину преследующего их человека.

Теперь нечего было терять время. Быстро я спустился к Лувену, рассказал ему всё, и мы с ним вместе пришли на хребет, где барс крался за мной. Там обошли мы с ним вместе, разглядывая каждый камень, еще раз дважды мной пройденный круг.

Против плиты, чтобы скрыть свой след, при помощи длинной палки я прыгнул вниз, ещё раз прыгнул, до первого кустика, и там притаился и утвердил хорошо на камнях дуло своей винтовки и локти. Лувен продол­жал свой путь по тому же самому кругу...

Не много пришлось мне ждать. На голубом фоне неба я увидел чёрный облик ползущего зверя. Громадная кошка ползла за Лувеном, не подозревая, что я на неё смотрю через прорезь винтовки. Лувен, конечно, если бы даже и глядел назад, ничего бы не мог заме­тить, разве только глаза.

Когда барс подполз к плите, встал на неё, приподнялся, чтобы поверх большого камня посмотреть на Лувена, я приготовил­ся. Казалось, барс, увидев одного человека вместо двух, растерялся, как бы спрашивая окрестности: «Где же другой?» И когда, всё кругом расспросив, он подозрительно посмо­трел на мой куст, я нажал спуск.

Какой прекрасный ковёр мы добыли! Зверь этот ведь у нас на Дальнем Востоке совсем неверно называется почему-то бар­сом и даже мало похож на кавказского барса: этот зверь есть леопард, ближайший родственник тигра, и шкура его необыкно­венно красива.

— Хорошо, хорошо! — радостно говорил Лувен, оглаживая роскошный ковёр. — Олень- цветок и барс — это вместе нельзя жить.

ГОЛУБЫЕ ПЕСЦЫ

В Японском море есть маленький остров Фуругельм. Наши звероводы привезли с севера голубых песцов, пустили на остров, и доро­гие звери прижились. Я с интересом наблю­дал здесь жизнь этих очень семейственных, но чрезвычайно плутоватых зверей, близких род­ственников нашей хитрой лисицы. Совсем неда­леко от рыбацкого лагеря, почти возле самых палаток, устроилась необыкновенно продувная и сильная семья песцов. Тут когда-то стояла фанза, корейская изба; теперь от неё остал­ся лишь кан, или пол, заросший бурьяном в рост человека. У корейцев пол отапливается, устраивается с дымоходами, как печь. И вот под этим каном и устроилась жить семья пес­цов — Ванька и Машка.

Между прочим, возле кана под бурьяном возвышалась горка старого мусора и служила песцам верандой или наблюдательным пунктом.

Однажды белоголовый орёл осмелился спу­ститься к рыбакам и выхватить с их промыс­ла сардинку.

Орёл поднял рыбку на скалу. А песцы во главе с Ванькой и Машкой следили за дей­ствиями белоголового.

Вот только-только принялся белоголовый клевать добычу, откуда ни возьмись — бело­хвостый орёл и бросился на белоголового, чтобы отнять у него сардинку. В это время песцы всмотрелись своими жёлтыми глаза­ми и смекнули. Ванька остался с детьми, а Машка в короткое время с камушка на каму­шек добралась до вершины скалы, схватила сардинку — и была такова.

Дома, на своей веранде, отдав добычу детям, песцы как ни в чём не бывало про­должали следить за борьбой орлов, теперь уже совсем и забывших о рыбке.

МЕДВЕДЬ

Многие думают, будто пойти только в лес, где много медведей, и так они вот и набро­сятся и съедят тебя, и останутся от козлика рожки да ножки. Так это неправда!

Медведи, как и всякий зверь, ходят по лесу с великой осторожностью и, зачуяв человека, так удирают от него, что не только всего зверя, а не увидишь даже и мелькнувшего хвостика.

Однажды на севере мне указали место, где много медведей. Это место было в верховьях реки Коды, впадающей в Пинегу. Убивать медведя мне вовсе не хотелось, и охотить­ся за ним было не время: охотятся зимой, я же пришёл на Коду ранней весной, когда медведи уже вышли из берлог.

Мне очень хотелось застать медведя за едой, где-нибудь на полянке, или на рыбной ловле на берегу реки, или на отдыхе. Имея на всякий случай оружие, я стал ходить по лесу так же осторожно, как звери, затаивался возле тёплых следов; не раз мне казалось, будто мне даже и пахло медведем... Но самого медведя, сколько я ни ходил, встре­тить мне в тот раз так и не удалось.

Случилось наконец, терпение моё кончи­лось, и время пришло мне уезжать. Я напра­вился к тому месту, где была у меня спря­тана лодка и продовольствие. Вдруг вижу: большая еловая лапка передо мной дрогнула и закачалась сама.

«Зверушка какая-нибудь», — подумал я.

Забрав свои мешки, сел я в лодку и поплыл.
А как раз против места, где я сел в лод­ку, на том берегу, очень крутом и высоком, в маленькой избушке жил один промысло­вый охотник. Через какой-нибудь час или два этот охотник поехал на своей лодке вниз по Коде, нагнал меня и застал в той избушке на полпути, где все останавливаются.

Он-то вот и рассказал мне, что со своего берега видел медведя, как он вымахнул из тайги как раз против того места, откуда я вышел к своей лодке. Тут-то вот я и вспом­нил, как при полном безветрии закачались впереди меня еловые лапки.

Досадно мне стало на себя, что я подшумел медведя. Но охотник мне ещё рассказал, что медведь не только ускользнул от моего глаза, но ещё и надо мной посмеялся... Он, оказы­вается, очень недалеко от меня отбежал, спря­тался за выворотень и оттуда, стоя на задних лапах, наблюдал меня: и как я вышел из леса и как садился в лодку и поплыл. А после, когда я для него закрылся, влез на дерево и долго следил за мной, как я спускаюсь по Коде.

— Так долго, — сказал охотник, — что мне надоело смотреть, и я ушёл чай пить в избушку.

Досадно мне было, что медведь надо мной посмеялся. Но ещё досадней бывает, когда болтуны разные пугают детей лесными зве­рями и так представляют их, что покажись будто бы только в лес без оружия — и они оставят от тебя только рожки да ножки.

 

БЕЛИЧЬЯ ПАМЯТЬ

Сегодня, разглядывая на снегу следы зверу­шек и птиц, вот что я по этим следам про­читал: белка пробилась сквозь снег в мох, достала там с осени спрятанные два ореха, тут же их съела — я скорлупки нашёл. Потом отбежала десять метров, опять нырнула, опять оставила на снегу скорлупу и через несколь­ко метров сделал третью полазку.

Что за чудо? Нельзя же подумать, чтобы она чуяла запах ореха через толстый слой снега и льда. Значит, помнила с осени о своих орехах и точное расстояние между ними.

Но самое удивительное — она не мог­ла отмеривать, как мы, сантиметры, а пря­мо на глаз с точностью определяла, ныряла и доставала. Ну как было не позавидовать беличьей памяти и смекалке!

 

 

НОЧЕВКИ ЗАЙЦА

Утром со мной шла Зиночка по заячьему следу. Вчера моя собака  пригнала этого зайца сюда, прямо к нашей стоянке, из далёкого леса. Вернулся ли заяц в лес или остался пожить около людей где-нибудь в овражке?

Обошли мы поле и нашли обратный след. Он был свеженький.

  • По этому следу он возвратился к себе в свой старый лес, — сказал я.
  • Где же он ночевал, заяц? — спросила Зиночка.

На мгновение вопрос её сбил меня с тол­ку, но я опомнился и ответил:

  • Это мы ночуем, а зайцы ночью живут: ночью он прошёл здесь и дневать ушёл в лес; там теперь лежит, отдыхает. Это мы ночуем, а зайцы днюют, и им днём куда страшнее, чем нам ночью. Днём их всякий сильный зверь может обидеть.

ОСТРОВ СПАСЕНИЯ

Недолго пришлось нам дожидаться раз­лива. В одну ночь после сильного, очень тёплого дождя воды прибавилось сразу на метр, и отчего-то невидимый ранее город Кострома с белыми зданиями показался так отчётливо, будто раньше он был под водой и только теперь из-под неё вышел на свет. Тоже и горный берег Волги, рань­ше терявшийся в снежной белизне, теперь возвышался над водой, жёлтый от глины и песка. Несколько деревень на холмиках были кругом обойдены водой и торчали, как муравейники.

На великом разливе Волги там и тут видне­лись копеечки незалитой земли, иногда голые, иногда с кустарником, иногда с высокими деревьями. Почти ко всем этим копеечкам жались утки разных пород, и на одной косе длинным рядом, один к одному, гляделись в воду гуси-гуменники.

Там, где земля была совсем затоплена и от бывшего леса торчали только вершинки, как частая шерсть, всюду эти шерстинки покры­вались разными зверьками.

Зверьки иногда сидели на ветках так густо, что обыкновенная какая-нибудь веточка ивы становилась похожа на гроздь чёрного круп­ного винограда.

Водяная крыса плыла к нам, наверно, очень издалека и, усталая, прислонилась к ольхо­вой веточке.

Лёгкое волнение воды пыталось оторвать крысу от её пристани. Тогда она поднялась немного по стволу, села на развилочку.

Тут она прочно устроилась: вода не доста­вала её. Только изредка большая волна, «девятый вал», касалась её хвоста, и от этих прикосновений в воде рождались и уплыва­ли кружочки.

А на довольно-таки большом дереве, сто­ящем, наверно, под водой на высоком при­горке, сидела жадная, голодная ворона и выискивала себе добычу. Невозможно бы ей было углядеть в развилочке водяную крысу, но на волне от соприкосновений с хвостом плыли кружочки, и вот эти-то кружочки и выдали вороне местопребывание крысы. Тут началась война не на живот, а на смерть.

Несколько раз от ударов клюва вороны крыса падала в воду, и опять взбиралась на свою развилочку, и опять падала.

И вот совсем было уже удалось вороне схватить свою жертву, но крыса не желала стать жертвой вороны.

Собрав последние силы, так ущипнула ворону, что из неё пух полетел, и так сильно, будто её дробью хватили. Ворона даже чуть не упала в воду и только с трудом справи­лась, ошалелая села на своё дерево и стала усердно оправлять свои перья, по-своему залечивать раны. Время от времени от боли своей, вспоминая о крысе, она оглядывалась на неё с таким видом, словно сама себя спрашивала: «Что это за крыса такая? Будто так никогда со мной не бывало!»

Между тем водяная крыса после счастливо­го своего удара вовсе даже и забыла думать о вороне. Она стала навастривать бисерок своих глазок на желанный наш берег.

Срезав себе веточку, она взяла её перед­ними лапками, как руками, и зубами стала грызть, а руками повёртывать. Так она обгло­дала всю веточку и бросила её в воду. Новую же срезанную веточку она не стала глодать, а прямо с ней спустилась вниз и поплыла и потащила веточку на буксире. Всё это видела, конечно, хищная ворона и провожала хра­брую крысу до самого нашего берега.

Однажды мы сидели у берега и наблюда­ли, как из воды выходили землеройки, полёв­ки, водяные крысы, и норки, и заюшки, и горностаюшки, и белки тоже сразу большой массой приплыли и все до одной держали хвостики вверх.

Каждую зверушку мы, как хозяева острова, встречали, принимали с родственным внима­нием и, поглядев, пропускали бежать в то

место, где полагается жить её породе. Но напрасно мы думали, что знаем всех наших гостей. Новое знакомство началось словами Зиночки.

  • Поглядите, — сказала она, — что же это делается с нашими утками!

Эти наши утки выведены от диких, и мы возили их для охоты: утки кричат и подма­нивают диких селезней на выстрел.

Глянули на этих уток и видим, что они отчего-то стали много темнее и, главное, много толще.

  • Отчего это? — стали мы гадать, доду­мываться.

И пошли за ответом на загадку к самим уткам. Тогда оказалось, что для бесчислен­ного множества плывущих по воде в поисках спасения паучков, букашек и всяких насе­комых наши утки были двумя островами, желанной сушей.

Они взбирались на плавающих уток в пол­ной уверенности, что наконец-то достигли надёжного пристанища и опасное странство­вание их по водам кончено.

И так их было много, что утки наши тол­стели и толстели заметно у нас на глазах.

Так наш берег стал островом спасения для всех зверей — больших и маленьких.

 

ЕЖ ПРОСНУЛСЯ

Этот тёплый дождь с грозой расшевелил и ёжика, спавшего всю зиму в кусту, под тол­стым слоем листвы. Ёж стал развёртываться, а листва над ним — подниматься. Я раз это видел своими глазами, и мне даже немножко страшно стало: сама ведь поднимается листва.

Вот он развернулся и мохнатенькую мор­дочку с чёрным собачьим носиком высунул. Только высунул, вдруг ветер шевельнул ста­рыми дубовыми листьями, и вышло из этого шума явственно:

  • Ё-ш-ш-ш! (Ёж.)

Как тут не испугаться! В одно мгновение ёж свернулся клубочком и сколько-то времени пролежал так, будто нет его, серого, в серой листве. Когда же времени прошло довольно, ёж опять стал развёртываться, но опять толь­ко поднялся на ноги и маленькой спинкой, густо уснащённой колючками, тронулся, вдруг из тех же дубовых сухих листьев шепнуло:

  • Ёж! Куда ты идёшь?

И так было несколько раз, пока ёж при­вык и пошёл. Всё происходило в большой близости от нашего домика на колёсах, и немудрено, что ёж попал под машину, где на старой ватной кофте спал наш Сват. Ёжику эта кофта очень понравилась: совсем сухо, тепло, и вот тут даже есть дырочка, куда можно залезть. Но только он стал туда зале­зать, вдруг Сват почуял ежа:

  • Ёж, куда ты идёшь?

И началось, и началось! А ёж, поддав колючками в нос Свату, залез в дырочку и скоро так глубоко продвинулся в рукаве, что дальше идти было некуда: рукав в конце был очень узок.

  • Ёж! Куда ты идёшь? — ревел Сват.

А ежу — ни вперёд, ни назад: впереди узко, назади Сват.

Разобрав, в чём дело, мы ватную кофту перенесли в наш дом, рассчитывая, что следу­ющей ночью ёж уложит гладко свои колючки и как-нибудь выпятится. Может быть, кофта ему понравится и станет ежовым гнездом.

КУНИЦА-МЕДОВКА

Понадобилась мне однажды на кадушку черёмуха, пошёл я в лес. В тридцать первом квартале нашёл я черёмуху, и с ней рядом стояла ёлка. Вокруг этой ёлки были птичьи косточки, перья, беличий мех, шёрстка. Тогда я глянул наверх и увидел бурак (круглый короб из бересты.), и на бура­ке сидит куница с птичкой в зубах.

Летнее время, мех дешёвый, она мне не надобна. Я ей говорю:

— Ну, барыня, стало быть, ты тут живёшь с семейством.

От моих слов куница мызгнула на дру­гое дерево и сгинула. Я же полез наверх, поглядел на гнездо и прочитал всю под­лость кунью. Бурак был поставлен для диких пчёл и забыт. Прилетел рой, устроился, ната­скал мёду и зимою уснул. Пришла куница, прогрызла внизу дырку, мороз пожал пчёл сверху, а снизу мёд стала поедать куница. Когда мороз добрался до пчёл и заморозил их, куница доела мёд и улей бросила.

Летом явилась белка, облюбовала улей на гнездо.

Осенью мох вытаскала, всё вычистила и устроилась жить.

Тут опять куница пришла, съела белку и стала жить в её тёплом гнезде барыней и завела семейство. А после пчёл, белки, куни­цы я пришёл.

В гнезде оказались четыре молодых. Поклал я молодёжь в фартук, принёс домой, посадил в подпол. Дня через два поднялся из подпола тяжёлый дух от куниц, и женщины все на меня. Стало невыносимо в избе от куньего меха. А в саду у меня был амбарчик. Я заделал в нём все дырки и перенёс туда куниц. Всё лето хожу за ними, стреляю птичек, и они весело их едят.

У молодых куниц характер не злобный, из-за еды дерутся, а спят вместе клубочком.

Раз ночью разломили недруги мой амбарчик. Я ничего не слыхал.

Утром приходит мой сосед:

— Иди, Михайлыч, скорей: твои куницы на яблоне.

Выбежал я, а куницы с яблони на полен­ницу, с поленницы под застрех, через воро­та — и в лес. Так все и пропали.

Пришла зима, навалило снегу. Оказались следы: тут же в лесу, рядом с деревней, и жили. Трёх я скоро убил и продал по двад­цать рублей за шкурку, а четвёртую, верно, воры украли, когда ломали сарай.

БАРСУК

Прошлый год в это время земля была уже белая, теперь осень перестоялась, и по чёр­ной земле, далеко заметные, ходят и ложат­ся белые зайцы: вот кому теперь плохо! Но чего бояться серому барсуку? Мне кажется, барсуки ещё ходят. Какие теперь они жир­ные! Пробую постеречь у норы.

Этот яр, где живут барсуки, до того крут, что, взбираясь туда, часто приходится на песке оставлять свою пятерню рядом с барсу­чьей. У ствола старой ели я сажусь и сквозь 

нижнюю еловую лапину слежу за главной норой.

Белочка, обкладывая мохом на зиму своё гайно, обронила посорку, и вот тут началась та самая тишина, слушая которую охотник может, не скучая, часами сидеть у норы барсука.

Под этим тяжёлым небом, подпёртым частыми ёлками, нет ни малейших намёков на движение солнца, но когда солнце садит­ся, барсук это знает в своей тёмной норе и немного спустя с большой осторожностью пробует выйти на свою ночную охоту. Не раз, высунув нос, он фыркнет и спрячется и вдруг с необычайной живостью выскочит, и охотник не успеет моргнуть. Гораздо лучше садиться перед рассветом, когда барсук воз­вращается, — тогда он просто идёт и дале­ко шелестит.

Но теперь, по времени, надо бы лежать барсуку в зимней спячке, теперь не каждый день он выходит, и жалко ночь напрасно сидеть и потом днём отсыпаться.

Не в кресле сидишь — ноги стали, как неживые, но барсук вдруг высунул нос, и всё стало лучше, чем в кресле. Чуть показал нос и в тот же миг спрятался. Через полчаса ещё показал, подумал и скрылся вовсе в норе...

Да так вот и не вышел. А я ещё не успел дойти к леснику — полетели белые мухи. Неужели барсук, только высунув нос из норы, это почуял?

 

ЛОСИ

 

Как-то вечером к нашему костру пришёл дед из ближайшей деревни и стал нам рас­сказывать о лосях разные охотничьи истории.

—    Да какие они, лоси-то? — спросил кто-то из нас.

—    Хорошенькие, — ответил дед.

—    Ну какие же они хорошенькие! — ска­зал я. — Огромные, а ножки тонкие, голова носатая, рога — как лопаты. Скорее — без­образные.

—    Очень хорошенькие, — настаивает дед. — Раз было, по убылой воде, вижу, лосиха плывёт с двумя лосятками. А я за кустом. Хотел было бить в неё из ружья, да подумал: деться ей некуда, пусть выходит на берег, а возле берега мелко: она идёт по грязи, а они тонут, отстали. Мне стало забавно. Возьму-ка, думаю, покажусь ей: что, убежит она или не кинет детей?

—     Да ведь ты же убить её хотел?

—    Вот вспомнил! — удивился дед. — Я в то время забыл, всё Забыл, только одно помню: убежит она от детей, или то же и у них, как у нас. Ну как вы думаете?

—     Думаю, — сказал я, вспоминая разные случаи, — она отбежит к лесу и оттуда, из-за деревьев или с холма, будет наблюдать или дожидаться...

—     Нет, — перебил меня дед. — Оказалось, у них, как и у нас. Мать так яро на меня поглядела, а я на неё острогой махнул. Думал — убежит, а лосёнков я себе захвачу. А ей хоть бы что — и прямо на меня идёт и яро глядит. Лосята ещё вытаскивают ножонки из грязи. И что же вы думаете? Что они делать стали, когда вышли на берег?

—     Мать сосать?

—     Нет, как вышли на берег — прямо играть. Шагов я на пять подъехал к ним на ботничке, и гляжу, и гляжу — чисто дети. Один был особенно хорош. Долго играли, а когда наигрались, то к матке, и она их пове­ла, и пошли они спокойно, пошли и пошли...

—     И ты их не тронул?

Так вот и забыл, как всё равно мне руки связали. А в руке острога. Стоило бы только двинуть рукой...

—     Студень-то какой! — сказал я.

Дед с уважением поглядел на меня и отве­тил:

 

— Студень из лосёнков правда хорош. Только уж такие они хорошенькие... Забыл и про студень!

 

СОЛЯНАЯ КИСЛОТА

 

Когда будете в Москве в Зоопарке, обра­тите внимание на волчицу. Она очень стро­гая и держит свой род в ежовых рукавицах.

Известно ли вам, что в кормлении волчат участвует и самец-волк? У матери в молоке не хватает необходимой для питания молодых волков соляной кислоты, и чтобы пополнить этот недостаток, вдобавок к молоку надо отрыгнуть маленькому своей пищи с соля­ной кислотой. В таком кормлении принимает участие и волк-самец.

Случилось однажды, когда волчата силь­но подросли и отрыжки для них надо было выбросить много, старый волк не хотел себя обижать, пожалел сам себя. Он понюхал щенков, сделав вид, будто бы их покормил, и отошёл в сторону. Но от строгой матери разве укроешься? Она сразу, просто по виду волчат, поняла, что старик отрыжку поберёг для себя, и тут же, на глазах всех молодых прошлогодних волков и нынешних щенят,

принялась трепать их отца. Клочья шерсти старика от такой трёпки летели во все сто­роны. Вот как досталось!

После трёпки старый волк подошёл к вол­чатам и выбросил весь свой запас. По его примеру все другие волки, сильно напуганные, тут же подходили и выбрасывали щенятам всю свою пищу.

Такой выпал памятный день — всем волкам по серьгам: старому — взбучка, молодым — пример, маленьким — соляная кислота.

Подписывайтесь на наши социальные сети:

Как вы оцениваете статью?

Нажмите на звездочки для оценки!

Средний балл 5 / 5. Количество голосов: 1

Пока голосов нет, станьте первым!